«Стрелки идут!». Война с террором, война с образованием

Война с террором, война с образованием

Однажды в октябре 2001 года, вскоре после вторжения США в Афганистан, я стояла перед классом частной высшей школы. Как новый преподаватель обществознания, я должна была описать насилие против женщин в стране. Я показала студентам статью с первой страницы  «Нью-Йорк Таймс», где были показаны афганские женщины, скидывавшие с себя бурки, когда они купались в реке недалеко от Кабула.

Смысл был в том, что США освободят — уже начали на самом деле освобождать — таких женщин. Я вскоре поняла, что мои студенты на самом деле не обращали на это внимания. В действительности они не могли сконцентрироваться и предыдущие три недели, с момента террористических атак на Нью-Йорк и Вашингтон9/11. Они ёрзали на своих местах, смотрели на часы или в окно на холмы Калифорнии, словно что-то плохое должно вот-вот случиться.

В итоге один из студентов поднял руку и сказал, явно в замешательстве: «Я не знаю почему, но я боюсь». И у нас произошло осмысленное обсуждение — впервые после того судьбоносного сентябрьского дня. Один за другим мои студенты говорили, что не знают, что будут означать эти — уже объявленные администрацией  Буша, как «Глобальная Война с Террором» — ответы на атаки для всех нас или что будут означать для их будущего цели Вашингтона в «освобождении» тех далеких земель, не говоря уж о женщинах на фото. На прошлой неделе взрывной отчёт в «Вашингтон Таймс» о лжи наших высших военных и политических руководителей дал нам кое-что о «прогрессе», прекрасно прояснив нам афганскую войну так, что никто ну кого не возникло вопросов, да мы и не знали, какие вопросы им задать.

Спустя восемнадцать лет война с террором охватила около 80 стран в мире, это кошмар, намного худший, чем кто-то из детей или сам я могли представить в давние дни. Как супруга военного и практикующий терапевт, специализирующийся на влиянии войны на здоровье, я жила в нескольких городах, где было много ветеранов и военных семей, как и беженцев и семей мигрантов из стран пяти континентов, многие были глубоко под воздействием этих расширяющихся военных конфликтов (или ещё более давних в Центральной Америке, в которые были вовлечены США в начале предыдущего столетия).

Мне ясно, что по крайней мере для детей из таких групп нескончаемые сражения в тысячах милей вдали могут влиять на уровень концентрации, на то, как они решают проблемы с соучениками в школе и как их родители реагируют на межличностные конфликты у себя дома. Я наблюдала не раз, как дети вздрагивают при ежедневном звуке пролетающего самолёта над головой или от сирены проезжающей скорой помощи, когда я пыталась устранить их концентрацию на их проблемах. В таких случаях они мне объясняли, что подобные моменты неожиданно напоминали им и насилии в их странах, странах Сахеля, Центральной Азии или Центральной Америке, иногда не давая им сконцентрироваться на учёбе или даже плодотворно обсуждать их проблемы со мной во время терапии.

Подобные обсуждения дают точку зрения, которая достойна лишь нескольких кратких ссылок в недавно опубликованном сборнике эссе «Война и здоровье: медицинские последствия войн в Ираке и Афганистане», который собрали Катерина Лутц и я — обе из проекта «Цена Войны» университета Брауна. Однако, дело в том, что тема скрытой цены войны для молодежи без сомнения заслуживает отдельного тома, напоминания о том, как войны Америки и другие конфликты, едва замеченные большинством из нас, тем не менее глубоко ощущаются, даже здесь, всевозможными нервирующими способами.

В сильной статье об использовании героина и выживании вдов афганской войны, например, социолог Анила Долатцу говорит, как восьмилетний афганский мальчик умер от бомбового удара, когда шёл в школу. Такое бесчувственное насилие заставило его мать (и таких же горюющих матерей и вдов) начать использовать героин в качестве замещающего механизма. Аналогично, социологи Жан Скандлин и Сара Хаутцингер  отмечают, как войны после 9/11 повлияли на учебные привычки детей военных семей даже дома. Кое-кто пропускал школу, что бы подготовиться к развёртыванию или возвращению домой, другие старались ухватиться за какие-то домашние обязанности отсутствующих родителей. И кое-кто даже попадал в больницу из-за депрессии, вызванной тем, что можно назвать стрессом развёртывания — просто понимание, что родитель отсутствует и может оказаться в опасности.

Я видела то, как насилие с оружием в многих тысячах миль отсюда, влияет на способность детей учиться, и это очевидным образом ещё более верно для молодых в настоящих зонах военных действий (даже когда есть возможность школ существует в хаосе войны, разрушений и изгнаний, ею часто не пользуются). Я слышала голоса детей, с которыми я встречалась, и которые мне рассказывали, что они ярко помнят свою неспособность учиться потому, что они боялись, что сами школы, где должно быть сформировано их мышление, в любой момент могут попасть под удар и быть уничтожены.

Понимание косвенной цены войны

Как мои коллеги Кэтрин Лутц, Нета Кроуфорд и я сама узнали, когда начали в 2011 году проект «Цена Войны», весьма сложно количественно оценить  косвенную человеческую цену войны. В частности той, которая проявляется в психических заболеваниях или хронических травмах среди солдат, мирных жителей и их семей, среди людей, вечно горюющих или борющихся за то, чтобы приспособиться к миру, которые часто оказывается перевёрнутым вверх тормашками. Частично это потому, что власть имущие, которые принимают решение о начале войны, мало или вообще не думают, что именно будет означать для повседневной жизни в будущих зонах военных действий нападение на другую страну, тем более отправка туда войск в качестве оккупационных сил на многие годы вперед. Кроме того, как только такие войны начинаются, они страшным образом продолжают список тех потерь.

Например, в июне 2016-го я разговаривала и аналитиком из «Хьюман Райтс Вотч», которая проводила исследование проводимой саудовцами при поддержке американцев войну против повстанцев в Йемене и что она означает в смысле нападений на школы. На тот момент  более трёх четвертей школ страны были уже закрыты из-за отсутствия безопасности. Большинство школ, понесших прямой ущерб в столице Йемена Сане, сказала она мне, не были явной мишенью саудовских сил. Это был мрачный сопутствующий ущерб из-за воздушных ударов по близко расположенным складам оружия и тому подобному. Но последствия тех бомбёжек огромны и сильны.

 В Йемене в 2015 году 1,85 миллиона детей не могли сдавать экзамены по окончании школы. Эта цифра превышает население Филадельфии, и это всего лишь за первый год поддерживаемой США войны, а положение становится хуже (и хуже, и хуже). Иными словами, война — это не просто конфликт между государствами. Не тогда, когда дети, там живущие (и хаос, неизбежно последующий), не могут делать то, что следует делать, чтобы вырасти разумным образом, соответствуя цивилизации, а именно — научиться читать, писать, прислушиваться к чужой и отличающейся точке зрения, проводить математические расчёты и учиться критическому мышлению, что помогло бы им предвидеть последствия подобных же решений о войне со стороны их самих.

Конечно, когда речь идёт об атаках на образование, сброшенные на школы бомбы едва ли нанесли хоть царапину сверх того ущерба, какой причинила стране бесконечные войны этого столетия. Несколько лет назад я проводила исследования для Глобальной Коалиции Защиты Образования от Надалений (GCPEA), которая сообщала о том, как войны по всему миру влияют на образование. В процессе, к моего огорчению, я узнала о всевозможных не столь очевидных способах, какими студентов вынуждают принимать участие в конфликтах, которые не должны иметь к ним отношения.

Например, я узнала, что школы могут использоваться в качестве казарм для войск, как склады оружия, базы для ведения огня по приближающемуся врагу и вербовочные пункты. Я узнала, что дети по всему миру боятся ходить в школу потому, что они или их родители опасаются похищений, изнасилований, придорожных взрывных устройств или потому, что им трудно добраться до школы из-за военных блокпостов. В некоторых местах школьные автобусы используются для транспортировки войск или людей на политические митинги, лишая детей безопасного способа посещать школу.

В докладе в мае 2018 года в результате совместных наших усилий было обнаружено, что между 2013-м и 2017 годами было ещё больше прицельных и неизбирательных нападений на школы, преподавателей и учащихся: 12 700 нападений и более 21 000 учащихся и преподавателей пострадавших в как минимум 70 странах. Коллеги, работающие, например, на Украине, рассказывали мне о школах для детей с увечьями, занятыми партиями по обе стороны продолжающегося российско-украинского конфликта, и что большую их часть пришлось эвакуировать в начале войны. Для таких детей немного других вариантов получить образование. Аналогичным образом, школы для девочек страдают непропорционально сильнее, когда происходят атаки на образование, как и школы для других детей, которые в целом находятся в неравном положении и в мирное время.

Когда рёчь идет об Афганистане, мои старшеклассники была правы в скептицизме  или в том, что обращали мало внимания на оптимизм той статьи  «Нью-Йорк Таймс», которую я им показала. Хотя американская помощь и в самом деле принесли некую образовательную инфраструктуру в некоторые регионы той страны, строительство новых школ едва ли начало возмещать ущерб, который причинила эта бесконечная война.

Акушерка и социолог Кайли Лиз продемонстрировала в эссе о материнской смертности в своей новой книге,  что рост исламского экстремизма среди воюющих группировок за прошедшие 18 лет осложнил для молодых женщин возможности выйти из дома, не говоря уж о том, чтобы весь день провести в учебном классе. Многие опасаются быть изнасилованными или убитыми по пути в школу или из школы. Цифры не вдохновляют: в 2018 году 8% афганских мальчиков и 22% девочек в начальной школе и 2% мальчиков и 10% девочек в средней школе сказали об опасности, как причине того, что они не посещают школу.

Поскольку столь сильный ущерб образованию не замечают, когда государства ведут войну, трудно получить полную картину, сколько именно молодых людей гибнут, получают увечья или не могут учиться из-за атак на школы. Когда я работала над докладом GCPEA, наши методы исследования были ограничены кропотливым изучением новостных сообщений со всего мира и интервью с немногими бесстрашными активистами, желавшими высказаться на эту тему, зачастую несмотря на опасения за собственную жизнь.

Мы боролись за то, чтобы собрать как можно более полную картину того, сколько молодых людей попали под нападения, погибли, получили увечья, и сколько детей просто не могут учиться из-за последствий подобного насилия. Но учитывая неспособность выявить очень многое, полные последствия вечных войн Америки (и других конфликтов) на значительной части земного шара остаются известны лишь частично даже тем вроде нас в проекте «Цена Войны», кто много времени тратит на внимание к этой теме.

Культура войны и террора в американских школах

Одна из проблем войны с террором, что она может проявиться, как 9/11, в любое время и в любом месте (и усиливать страх перед террором, который ей сопутствует), нет никаких пределов милитаристского хаоса, который она создаёт в жизни людей. В конце концов, после 9/11 частью нашей культуры стало полагать, что вооружённое насилие — террор исламской или белой националистической разновидности — может затронуть нас везде, где бы мы ни были, в том числе и в учебном классе.

Ещё принято считать, что физическое насилие — верный способ решать проблемы, и что милитаристский язык и тактика — разумные способы работы в том числе и с дисциплиной детей, особенно в школах. Дети, с которыми я работала, посещали одну из весьма уважаемых школьных систем в стране, когда речь шла и об обучении, и о безопасности. И всё же каждую неделю я слушала школьные споры, в том числе при обсуждении, кто кому так нравится, чтобы назначить свидание с ним или с ней — кто на кого посмотрел с неприязнью в коридоре.

Подобные споры быстро перерастали в драки, которые заканчивались, когда персонал из безопасности их разводили без — как обычно мне говорили дети и их родители — того, чтобы выяснить, что произошло. Участвующие стороны просто покидали место действия, зачастую их уводили силой. Подобные школьные драки и то, как школы склонны с ними разбираться, возможно и не имеют ничего общего с нашими далекими вооружёнными конфликтами за границей. И всё же, я знаю, что дети всё больше рассматриваются, как угроза в тем самых местах, где, как предполагается, они должны обучаться, и что для некоторых детей вооружённые сотрудники безопасности, а не школьный вариант дипломатии, считаются в порядке вещей.

И не стоит забывать, что насилие, как его не объясняй, теперь заметно стало обычной частью школьной жизни и школьного опыта, или как минимум, страхами и подготовкой к этому. Даже при том, что США тратят триллионы долларов на борьбу с джихадистским террором в отношении мирных граждан дома и за границей, насилие со стрельбой, в том числе самоубийства, убийства, полицейское насилие и «массовые расстрелы»  (особенно в школах) стоят нам экспоненциально всё больше жизней. И всё же, по данным Atlantic, мы вкладываем лишь крошечную часть средств, уходящих на продолжение «Войны с Террором», на обеспечение безопасности учащихся в школах Америки (в грубом приближении $22 миллиона ежегодно).

А эффект массовых расстрелов и то, как мы к ним готовимся, мрачным образом изменили школьную жизнь, сделав нормальной саму мысль о вооружённом насилии. Недавно я попросила помолчать двоих моих детей дошкольного возраста, когда приняла звонок по работе, и услышала, как один сказал другому «Давай поиграем в блокировку! Стрелки идут!» Затем они заползли за кресло и легли на животы, как маленькие стажеры учебного лагеря, наблюдая за мной широко открытыми глазами. Иными словами, каким-то образом они впитали мышление блокировки школы, ту мрачную подготовку в массовым расстрелам, а им ещё только идти в первый класс.

Как человек, достигший совершеннолетия, когда произошло  массовое убийство в школе «Колумбайн», когда все мы считали, что это отдельный инцидент, совершенный психически неустойчивым молодым человеком, я постоянно задумываюсь, почему мы не делаем большего, чтобы работать с тем, как война и другие формы массового насилия продолжают воздействовать на сердца и умы учащихся и здесь, и по всему миру. Разве не пришла пора действовать, чтобы изменить культуру, в которой молодёжь проводит слишком большую часть своего школьного и домашнего времени, сконцентрировавшись на насилии, а не на предметах, которые они пришли изучать?

И, конечно, наше правительство не стесняется прямо поощрять детей вести войну. В 2019 году, например, Армия выделили около $700 миллионов на вербовку, хотя неясно, сколько из этих денег потрачено на вербовку в школах. Данные заставляют предположить, что школы с высоким процентом учащихся из семей с низкими доходами вербовщики посещают намного чаще, чем более богатые школы. По данным Американской Ассоциации Общественного Здоровья, большая  часть новых рекрутов в войсках США находятся в позднее подростковом возрасте и менее способны справиться с высоким уровнем стресса, с большей вероятностью склонны нерасчётливо пойти на риск и с большей вероятностью будут страдать от долговременных увечий и проблем с психикой в результате военной службы.

Я спорила с родственниками, которые настаивали, что занятия молодёжи на курсах вневойсковой подготовки ROTC и вербовка учащихся в школах должны быть источником гордости и возможностей, особенно для самых обездоленных  детей. Но когда «возможность», которую вам предлагают, включает вероятность быть искалеченным или убитым, разве на было бы разумно уделить большую часть бюджетного пирога страны на подготовку более многочисленных, более квалифицированных преподавателей и консультантов колледжа, одновременно создавая лучше построенные и обеспеченные школы, чтобы дети всех слоев общества имели большие шансы не быть убитыми или покалеченными?

Дома и за рубежом, знаем мы это или нет, в годы после событий 9/11 война сделала мишенью молодёжь. Не очень приятное зрелище.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

США: грядёт серьёзный упадок

В ответ на несколько комментариев  в прошлой открытой ветке (с небольшим редактированием). На деле есть некий реальный и отнюдь не относительный упадок в США, например, ожидаемая продолжительнос...

Подробнее...

Мусор на входе, мусор на выходе

Я и раньше сожалел о привычке нашего разведывательного сообщества пользоваться свидетельствами очень узкой группы экспертов, занимающих позицию, которую можно назвать лишь крайней. Ну, и снова все то ...

Подробнее...

Неравенство и конец американской мечты

Что ж, вот всё и кончено. После почти столетия саморекламы официально объявлено о кончине Американской мечты. Во время кампании 2016 года Дональд Трамп объявил: «Печально, что Американская мечта м...

Подробнее...

Имеют ли вообще значение следующие президентские выборы в США?

Просто задайте себе вопрос: имеют ли значение следующие президентские выборы; я определённо полагаю, что возможно, и нет. Чтобы объяснить причины такого мнения, мне надо рассмотреть грядущие выборы в ...

Подробнее...

Думаете, что «обнуляющие всё» толпы не ухудшат положение? Подумайте ещё разок

Америка в разгаре одной из величайших моральных паник в истории нашей страны. Если мы не встанем на защиту основных ценностей страны, ситуация ухудшится ещё больше — и очень быстро. Если  в проше...

Подробнее...

Google+