Когда лозунги заменяют аргументы

Когда лозунги заменяют аргументы

Многие критики студентов, столь громко протестующих против расизма в кампусах колледжей в наши дни, - всего лишь «нытики», которым необходимо признать, что жизнь не идеальна, и вернуться к своим книгам. Политическая корректность так свирепствует, говорят эти критики, что угрожает свободе слова. Оба утверждения представляют собой упрощенный анализ чего-то намного более сложного.

Но дело-то в том, что необязательно страдать остаточной нетерпимостью или даже просто непониманием, чтобы обнаружить нечто неуместное в яростных захватах зданий, негодующей критике в выдвигаемых радикальных требованиях и в заявлениях, что жизнь в сегодняшних кампусах колледжей представляет собой бесконечный опыт расизма. Протест крайне важен в просвещённом и сложном обществе, но кое-что и на самом деле пошло не так — и в этом стоит винить руководителей колледжей и преподавательский состав так же, как и студентов.

Оценивать это как «нытьё» - необдуманно; знаменитые ныне списки студенческих требований всегда включают некие обеспокоенности, у которых имеются основания. Например, если бы я сегодня был на последнем курсе Принстона, то имя Вудро Вильсона на здании университета меня бы коробило. Я не приверженец ни уличных протестов, ни идеи, что общественные здания должны быть очищены от имён всех тех, чьи социальные взгляды мы теперь находим отталкивающими. Но Вильсон, при всех его достижениях, был крайне нетерпим даже для его времени и при его южном происхождении.

Говоря конкретнее, заявление, что кампус колледжа должен быть местом совершенно неограниченной свободы слова — рисовка. Существуют определённые мнения и темы, которые в просвещенном обществе сегодня могут быть обоснованно исключены из обсуждения. Никто из нас не хотел бы, чтобы хоть один университет ассоциировался с якобы нуждающейся в поддержке «свободой слова» в пользу геноцида, рабства или лишения женщин права голоса, пусть даже в смысле публичного обсуждения ради рассмотрения аргументов против этого, как советовал делать Джон Стюарт Милл по отношению к некоторым аморальным идеям. Есть момент, с которым все согласятся — что мы достигли по крайней мере небольшого прогресса в социальной истории, и в интересах экономии времени и энергии нет нужды обращаться к вопросам, на которые уже дан ответ. Однако, проблема в том, какие это вопросы, и тут-то наши нынешние студенты-протестующие заблуждаются в своей уверенности.

Направленность их протестов основывается на предположении — подразумеваемом, но, как и большая часть подразумеваемых предположений, решительном — что они сражаются с чем-то столь однозначно, решительно нетерпимым, как геноцид, рабство или лишение женщин прав: а именно – с «расизмом». И конечно, никто из нас не поддерживает расизм, что придает их риторике определённую силу. Никто не будет выступать против в борьбе, заявленной в подобных выражениях. Однако, студентам позволено допускать, что расизм — намного более простая концепция, чем есть на самом деле. Причина, по которой они выглядят «нытиками» в том, что их требования обращены к проблемам, намного более конкретным, чем «расизм», которые во многом подлежат разумным, цивилизованным обсуждениям.

Когда основоположники движения за гражданские права чернокожих подвергались тюремным заключениям и избиениям, мы же не сводим их страдания к необходимости обеспечить места, «свободные» от микро-агрессии?

К примеру, что такое микроагрессия? Как правильно реагировать на подобный опыт или обвинение в совершении такового? Тут богатый выбор. В Нью-Йорк Сити проявлением микроагрессии считается, когда многочисленные белые студенты обсуждают свои дорогостоящие каникулы при находящихся рядом чернокожих студентах. А в большинстве кампусов микроагрессией считается предположение, что большая часть чернокожих — бедные. Какова тут этика? Уважаемые люди разойдутся во мнениях. Чернокожие протестующие в кампусе утверждают, что микроагрессия это как раз когда от чернокожего студента ожидается, что он будет свидетельствовать о своем опыте чернокожего в дискуссии на занятии. Но это же противоречит одному из основных моментов расово-разумной политики приёма в учебные заведения: что присутствие чернокожих студентов в кампусе ценно для демонстрации остальным опыта и озабоченностей чернокожих. Тут нет лёгких ответов, а потому-то, повторюсь, дискуссия вполне приемлема. Отвергать любые вопросы, как «расистские», в подобных случаях — упрощение.

Ещё одна часто встречающаяся мишень протестов — «культурное присвоение», как в случае, когда члены студенческого правления Bowdoin встретили порицание из-за того, что носили крошечные сомбреро на «Текила-вечеринке», или когда студенческие лидеры в Университете Оттавы временно прекратили занятия йогой, считая их проявлением безразличия к наследию колониализма. Но что есть присвоение культуры? В 1920-е годы безудержное слияние европейского и африканского музыкальных стилей создало джаз и новые американские виды танца. Это бесконечно отмечалось артистами и интеллектуалами всех мастей, но всё же сегодня это было бы квалифицировано как культурное присвоение белыми «наследия» чернокожих. Все греко-римские столкновения можно было бы считать культурным присвоением, как и всю европейскую и азиатскую историю. Если некоторые из нас сегодня были бы склонны желать, чтобы этих событий прошлого не было, то как нам быть с осуждением белых мужчин-геев за то, что они из восхищения восприняли некоторые шаблоны речи и жесты чернокожих женщин? Присвоение ли это, когда маленькие белые девочки одевают костюм в стиле Мулан на Хэллоуин? Это территория нескончаемых — и даже захватывающих — дискуссий и дебатов. От «присвоения» нельзя просто отмахнуться, как от утверждения, что нанесена рана, с неизменным восклицанием «ой!»

Или возьмем расовые предпочтения при приеме в колледж. Надо ли их продолжать применять их до бесконечности, а если нет, то как долго? Должны ли они быть основаны единственно на расовой принадлежности или ещё и на социоэкономике? Проблема невероятно сложна, но стандартный пример, который используется в поддержку заявления, что расизм в кампусах ограничить невозможно — что не-чернокожие студенты относятся к позитивной дискриминации как к теме для дискуссии, а не как к содействию. Позитивная дискриминация теперь получила такой статус тотема в кампусе, что обсуждение её иначе, чем в благостных выражениях и представить невозможно. Однако земная реальность позитивной дискриминации весьма коварна.

Часто используемый пример микроагрессии — допущение, что чернокожий студент был принял в учебное заведение в рамках позитивной дискриминации. Но нанесение обиды подобным допущением не учитывает тех студентов, которые на самом деле были приняты из соображений позитивной дискриминации — вы же должны считать их в некотором роде дефектными. Этот парадокс мог бы дать основания для дискуссии о том, должна ли позитивная дискриминация быть постоянной политикой и к кому она должна быть применима.

Однако сегодняшних студентов можно извинить за мысль, что подобные дискуссии могут происходить только среди тех людей, которые чувствовали бы себя как дома в бункере Гитлера. Непреклонная, но цивилизованная логика, которая отличала академическую дискуссию о положительной дискриминации в 1970-е — странно читать абсолютное спокойствие этих работ с нашей выигрышной точки зрения — по большей части заменена на эвфемизмы, которые через столетие аналитики будут усиленно пытаться разгадать.

А сегодня молодые люди находятся под впечатлением, что любой, кто ставит под сомнение неоспоримую моральную мудрость вечной позитивной дискриминации для всех цветных, в лучшем случае наивны ( они не знают, что в процентном отношении бедных чернокожих больше, чем белых, и что расизм все еще существует) или в худшем — сатанисты (они стремятся оставить чернокожих в нищете). Это очень печально и раскрывает большую проблему, ведь утверждается, что культура кампуса, проще говоря, «расистская».
Такое утверждение в широком смысле, антиинтеллектуально. Ему нет места в университетском кампусе, даже ради социальной справедливости.

Броские фразы, вроде «микроагрессии» и «присвоения культуры», ещё более коварны, ведь их звучное обаяние поощряет людей заменить ими мышление. Например, метафора «безопасного места» и слоганы о «чернокожих» как объекте исторического и продолжающегося поныне оскорбления, частично привлекают своей аллитерацией и ритмикой фразы. Однако, звучность и лозунговость — не аргументы. Когда основоположники движения за гражданские права чернокожих всю жизнь сносили безжалостное высокомерие, как и тюремные заключения и побои, разве мы не принижаем их страдания, заявляя, что нам необходимо пространство «безопасности» от микроагрессии? Ветераны революционных баррикад 1960-х, вроде Тодда Гитлина, отмечали, что сама эта идея подразумевает крик о слабости, противоположный силе, требовавшейся для успешного протестного движения.

Даже концепция социальной справедливости требует тщательного обдумывания в таком контексте, как приведён здесь. Сам термин «социальная справедливость» используется протестующими как таран, словно человек с реальными вопросами к протестующим морально приравнивается к тому, кто проталкивает законы о детском труде или сомневается в самой правомерности организованного протеста. Идея, что любой протест по определению находится вне критики, содержит отстранение от раздумий — опять-таки, это антиинтеллектуально.

Справедливость — многогранный вопрос, о котором философы спорят тысячелетия. Внушение негодования под видом социальной справедливости — например, в требованиях, чтобы все в кампусе проходили занятия по микроагрессии, словно определение её столь же бесспорно, как неправильные глаголы во французском языке — открыто противопоставляется любой обоснованной концепции справедливости или морали.

Основания тут не просто радикальные — в этом случае оставалась бы возможность обсуждения. Скорее, это понятие, лишённое чёткого логического определения. Те, кто считают студентов наследниками контр-культуры 60-х, или протестующих Уобли («Промышленные рабочие за мир») или Хеймаркета, находятся слишком далеко от действительности.

Вопрос в том, соответствуют ли и продуктивны ли нынешние протесты, и до какой степени. Например, считать нынешнее стремление отмены приглашений выступающим в кампусе просто «протестом» - по сути своей, позиция разобщения. Она подразумевает, что отказ в разрешении кому-либо высказывать оскорбительные мысли — единственный способ протеста, который существует. Однако, протест может состоять из демонстрации, показывающей неприятие известных взглядов выступающего ( и в наши дни это щедро представлено в социальных сетях). За протестом может следовать присутствие на презентации выступающего, а затем уничтожающий разгром его или её аргументов на следующий день в университетской газете. Протест может принять форму приглашения выступающего с противоположными взглядами в кампус сразу же вслед за тем, кто вызвал неприятие. Полностью закрыть возможность подобных мероприятий из-за оскорбления «безопасного пространства» - иной выбор, но один из многих, и подобно прочим требует обоснования — и не просто во имя чего-то аморфного, вроде «социальной справедливости».

Упрощённое понимание нашими студентами того, из чего складывается расизм, в итоге — их собственная вина. Хотя заявления, что кампусы колледжей захвачены крайне левыми преподавателями, весьма преувеличены, давайте рассмотрим факты. А именно, в обстановке, которая закрепилась с 1980-х, студент вряд ли встретится с учебной дискуссией по расовым проблемам, в которой взгляды, открыто противоположные либерально-традиционным, получают столько же времени, как и традиционные, или в которой основная масса студентов — в отличие от случайных, особо «отважных» и обычно республиканцев — не стесняются выражать оппозиционные взгляды, зная, что если они логичны и цивилизованы, то их не обвинят в моральном вырождении.

Можно быть уверенным, что дело не в том, что не существует таких студентов, которые могут подвергнуть сомнению стандартный набор аргументов, ведь в интервью и опросах в кампусах они громко заявляют о том, что ощущают подавление свободы выражения мнений при нынешней обстановке в кампусах. Скорее, вопрос таков: Как мы можем ожидать, что нынешние студенты осознают, что «позитивная дискриминация», «микроагрессия» и «присвоение культуры» отнюдь не то же самое, что геноцид и рабство, а следовательно, не могут исключаться из предметов рассмотрения? Их же учат, например, по большей части по недосмотру, что все эти явления — явно выраженный «расизм», и что их обязанность, как высокоморальных граждан, сражаться против этого «расизма». Они не скулят, они переводят свои знания в действия.

Печально, но я мало видел признаков того, что подобная предвзятость в том, как студентов обучают по расовым проблемам, вскоре изменится. Однако результатом её стало то, что значительная часть студентов убеждены в истинности представления американских университетских кампусов — возможно, наименее расистских местах на планете Земля — в виде репрессивных очагов безжалостной, почти ежедневной дискриминации. Любой сочувствующий наблюдатель в итоге придёт к тому, что почувствует себя тут неуютно: те из нас, кто поддерживает сегодняшние протесты против полицейской жестокости в отношении чернокожих «таких, как я сам»), испытывают существенно меньший энтузиазм в отношении протестов в кампусах, смоделированных прямо по тому же принципу.

Однако причина различий в реакции в чём-то таком, что большинство людей отказывается признать, а иногда может считать, что это не «их место». Но наступает момент, когда требования эмпиризма настолько самоочевидны, что отрицать их можно лишь путём отказа видеть или самообмана. Нынешнее представление протестующими расизма, существующего в кампусах колледжа, крайне преувеличено, вплоть до фантастических измышлений. Конечно, расизм в кампусах существует, как и во всем мире. Определённо, есть примеры его, которые нам надо попытаться ликвидировать. О студенте, который на дружескую вечеринку приглашает исключительно белых женщин и никаких других — как стало известно, именно так случилось раз прошлой осенью в Йеле — должно быть сообщено и, возможно, его стоит исключить.

Однако разве нетерпимость в сегодняшних кампусах так открыта и безудержна, что требует протестов — столь опрометчиво яростных, что наивный наблюдатель предположит, что ситуация мало изменилась с 1930-х? Мы ставим под удар разумность протестующих, равно как и чернокожих, повсюду, если делаем вид, что это действительно так.

Пока руководители колледжей не окажутся достаточно отважными, чтобы поощрять истинно не предвзятое обсуждение расовых вопросов, стоит ожидать, что подобные протесты будут продолжаться ещё долго.

Об авторе:

Джон Г. МакУортер — ассистент профессора английского языка и сравнительной литературы в Университете Колумбия и автор книги «Языковые шутки: почему мир выглядит одинаково во всех языках».

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Сказ о двух Америках: где богатые богатеют, а бедняки идут в тюрьму

«Говорят, невозможно понять страну, не побывав в её тюрьмах. О стране надо судить не по тому, как она обходится с  самыми уважаемыми, а по тому, что она творит с обездоленными». — Нельсон Ма...

Подробнее...

Расизм неотделим от Алабамы

Я вырос в маленьком пригороде Орландо, во Флориде, где прожил большую часть детства и юности. Поскольку диснеевский  Епсот Центр брал на работу людей со всего света (как и другие глобальные орган...

Подробнее...

Фашизм пришёл в Америку, завёрнутый в радужный флаг и с розовой шапочкой на голове

Есть известная цитата неизвестного происхождения, которая обычно звучит так:   «Когда фашизм придёт в Америку, он будет завёрнут во флаг и нести перед собой крест». ...

Подробнее...

Что для Трампа значит cделать Америку снова великой?

Сегодняшний вездесущий лозунг Дональда Трампа «Сделать Америку снова великой!», часто звучит на митингах, но редко изучается в публичном дискурсе. К какой эпохе американского прошлого обращается мисте...

Подробнее...

Вампиры, зомби и правила съёма

Такое и нарочно не придумаешь. По всей Америке мы подталкиваем свою молодёжь к получению хорошего образования, чтобы она получила «высшее образование», но потом, выйдя из стен университета, многие ...

Подробнее...

Google+