Реваншизм и его цена

Реваншизм и его цена

На фоне сообщений о 298 невинных жертвах, «взорванных в небесах агентами реваншизма и ирредентизма Владимира Путина» – да, эти научно-политические термины, как и  академический тон, с которым они произносятся, сочатся кровью – понимаешь, что настало время хорошенько задуматься  о значении этих слов.

Ни реваншизм, ни ирредентизм не привлекли проницательного философского рассмотрения, которого можно было ожидать всё последнее полугодие, несмотря на бесконечное внимание масс-медиа к присоединению Путиным Крыма и жёсткому скрытному посягательству на Восточную Украину, уничтожению ИГИЛ границы между Сирией и Ираком и другие прямолинейные акты пренебрежения устоявшимися территориальными линиями. Термины «реваншизм» и «ирредентизм» как бы между прочим всплывают в таких репортажах, но обычно в качестве поспешного, эрудированного и нерасшифрованного описания, к примеру, общей стратегии Путина на изменение территориальных границ и попыток вернуть русскоговорящее население за пределами Российской Федерации как российских граждан.

Эстетическая непритязательность предусматривает единственное поверхностное объяснение тому, благодаря чему эти понятия подвергаются недостаточному рассмотрению. Мы едва ли с уверенностью можем их выговорить, не говоря уж о том, чтобы проанализировать их. Без сомнения давней духовной истиной является то, что концептуальная мировая мерзость представляет собой единственную причину, чтобы не касаться их содержания. Когда философ Чарльз Сандерс раздражался тем, что более поздние писатели переиначили его теорию «прагматизма», этот мыслитель индивидуалист заявлял, что впредь будет именовать своё учение термином «прагматицизм», словом, которое он считал «достаточно уродливым, чтобы обезопасить его от похитителей». Пирс получил то, что хотел. Мало кто из учёных или воров возился с его неологизмами.

«Реваншизм» и «ирредентизм» могут предъявить прагматизму счёт в департаменте словесных злодеяний. Но причины, по которым мы избегаем их внутреннего содержания, кроются глубже. Так что же, всё-таки, означают эти два слова, и в чём заключаются причины глубокого отвращения к их детальному рассмотрению со стороны редакционных писателей, политических лидеров и экспертов?

«Реваншизм» происходит от французского слова revanche, или реванш. Он возник в конце 19-го века как описание агрессивного политического желания возвратить территории, возможно силой, проигранные другому государству. Его непосредственным инициатором было французская целеустремлённость, частично побуждаемая Джорджем Эрнестом Буланже, так называемым «генералом реванша», вернуть Эльзас и Лотарингию, потерянные во франко-прусской войне 1870-71 гг. Франция вернула себе эту территорию после Первой мировой войны по условиям Версальского договора (1-0 в пользу реваншизма). Как и в более ранних, так и в более поздних случаях, реваншистские намерения подпитывали языковые, этнические и исторические факторы (например, владение территориями ранее).

Ирредентизм, от понятия Italia irredenta (неискупленная Италия) – политическое следствие реваншизма, которое может сопутствовать или не сопутствовать ему. Это особое течение национализма, утверждающее, что люди, находящиеся вне того или иного государства и принадлежащие человеческой общности этого государства, должны быть возвращены обратно посредством изъятия территории, на которой они располагаются, таким образом «выкупая» их. Подлинный пример такого рода «реваншизма», также происходит из Европы 19-го века – это итальянская точка зрения по отношению к территориям, населённым этническими итальянцами, такими как Тренто и Триест.

В широком смысле проблемы ирредентизма прижились по всему миру. Статья в Википедии, посвящённая ирредентизму, к примеру, перечисляет среди множества стран, вовлечённых в от горячих до теплящихся ирредентистские споры следующие: Афганистан и Пакистан, Аргентина и Британия, Боливия и Чили, Китай и Тайвань, Китай и Япония, Индия и Пакистан, Албания и Греция, Армения и Азербайджан, Британия и Испания, Португалия и Испания, Испания и Марокко, Япония и Россия, Эфиопия и Эритрея.

Для целей анализа наиболее важными являются те критерии, которые разделяют между собой реваншизм и ирредентизм. И тот, и другой отвергают тот принцип, что текущие национальные границы, независимо от их происхождения, заслуживают уважения просто потому, что уважение к ним укрепляет международную стабильность между суверенными государствами. Оба утверждают, что специфический критерий узаконенного владения перевешивает критерий «стабильности» сложившихся границ. Оба порой придерживаются мнения что применение вооружённых сил для исправления несправедливых границ оправдано.

Таким образом, можно предположить, что мотивировка избегания детального исследования реваншизма и ирредентизма, лежит далеко за пределами эстетики. Скорее учёные мужи, полемисты и государственные деятели держатся подальше от этих двух предметов обсуждения потому, что чувствуют за ними концептуальные осложнения, которые раскрывают всю мировую карту как священное месиво из завоеваний, резни, империализма и других отвратительных препятствий демократии и законности. Эта ситуация оставляет статус непризнанных государств, философски выражаясь, циничным по своей сути, внутренне совершенно противоречивым. Статус, который предпочитают не обсуждать в изысканных, дипломатических или аналитических кругах.

Соответственно, повсеместное замалчивание более глубоких проблем реваншизма и ирредентизма имели место хотя бы в случае, к примеру, когда Путин, с того момента как суверенный статус Украины вступил в игру после свержения президента Януковича, стал регулярно озвучивать оба эти вопроса. Он объявил Крым составной и исторической частью России. Он охарактеризовал восточные части Украины как «Новую Россию», неологизм XIX века, сигнализируя о том, что он считает, что они принадлежат Российской Федерации. В чисто ирредентистских терминах он утвердил право России вмешиваться на Украине и, возможно, других государствах «ближнего зарубежья» – например Молдове, Латвии, Эстонии, Грузии – для защиты русских, которых, вопреки современной советской, а затем российской практике, он неожиданно определил как русскоговорящих. (Традиционная практика Российской Федерации, как и аналогичная времён Советского Союза, наоборот, подчёркивала разнообразие этнического и языкового состава этого государства).

Интернет-сплетники задались вопросом, не распространит ли Путин эту «Доктрину Путина» на русско-еврейских иммигрантов в Израиле, африканцев, обучавшихся в российских университетах или даже на широко известную общину на Брайтон Бич и Бруклине. Вряд ли ему было необходимо упоминать – и он этого не стал делать – что сам Киев, в конечном счёте, оказался в игре, поскольку все признают его как место, где начиналась «Русь». Недавнее втягивание Путиным официальных военных когтей – к примеру, эти бойцы широко известны как солдаты, носящие русскую униформу – продлилось не слишком долго и не сопровождалось каким-либо отказом от этих претензий.

Ответ Запада, юридический и не только, остался довольно последовательным со стороны США и Европы, даже если их намерения в отношении усиления финансовых санкций и не таковы. И те, и другие обвинили Россию в нарушении суверенитета соседнего государства и незаконных действиях с точки зрения международного права при аннексии Крыма и скрытом спонсировании референдума и революции на востоке Украины. (Дальнейшие обвинения, конечно, включая криминальные, могут последовать за сбитием малазийского авиалайнера рейса МН17). Почему же госсекретарь Джон Керри, посетив Эрбиль, неофициальную столицу иракского Курдистана, призывает курдского лидера Масуда Барзани не провозглашать независимого Курдистана? Почему он заявляет, что политика Соединённых Штатов заключается «в поддержке территориальной целостности Ирака»? Ответ очевиден – это тот самый старый аргумент в пользу стабильности, который помогает спрятать концептуальный очаг конфликта за словом «запрещено».

К чему должны прийти учёные? В данном случае, как это часто бывает, они привнесли в только тишину в публичные дебаты, оставив нераскрытым философски поверхностный цинизм российско-западного принципа зуб-за зуб. Впрочем, учёные могут похвастать изрядным количеством серьёзных рассуждений о суверенитете, правомерности территориальных притязаний, статусе непризнанных государств и неудачного происхождения многих международных границ, оспоренных и не оспоренных. В апреле Саманта Пауэр, посол США при ООН в одной из своих язвительных отповедей послу России Виталию Чуркину заметила, что «границы – это не просто рекомендации».

Но что они собой представляют? И здесь учёные предлагают нечто стоящее. При беглом, в высшей степени ограниченном взгляде на работы по этой тематике в четырёх дисциплинах – истории, праве, политологии и философии – всплывают факты, которые неплохо было бы навязать государственным деятелям, дипломатам и экспертам. Эти работы показывают что:

  • Большое число мировых границ между суверенными нациями происходят от применения силы и завоеваний, иногда сопровождавшимися договорами, которые иногда действительно соблюдались. Вспомним Соединённые Штаты, Юго-запад и Мексику приблизительно в 1848 году, когда Соединённые Штаты частично или полностью овладели всем тем, что стало затем 10-ю штатами. Вспомним Россию и Калининград. Вспомним о Китае и Тибете. Продолжать можно бесконечно.
  • Территориальная история некоторых мест – таких, как Восточная Европа – настолько сложна и нестабильна, что для того, чтобы дойти до конца, постичь и понять её – необходимо терпение святого или архи-великого учёного во всех областях.
  • Некоторые правовые доктрины ответственные за мировые границы – такие как принцип Римского права uti possidetis — гласящий, что, более или менее, то чем владеют, равно законному владению на данный момент – едва ли морально воодушевляют.  
  • Принцип самоопределения народов, эта благородная идея, как известно, сформулированная президентом Вудро Вильсоном в 1918-м году – которая, как верят многие, способна привести мировой беспорядок в более справедливый вид – сама является концептуальным и правовым сумбуром.

А теперь задумайтесь над несколькими примерами из четырёх дисциплин и уроками, которые они предоставляют.

Книга «Реконструкция Наций: Польша, Украина, Литва и Беларусь, 1569-1999» (Yale University Press, 2003 г.) Тимоти Шнайдера, ставит перед нами запутанную историю центральной и восточной Европы. Вы упоминали украинцев? Этих ребят, которые начали себя осознавать как единый народ в 19-м веке? Не нужно быть Ньютом Гингричем, произведшим фурор во время последних выборов, когда он назвал палестинцев «вымышленным народом», чтобы понять, что все эти народы и нации до некоторой степени выдуманы.

Как Шнайдер, йельский историк, ненавязчиво выразился в начале своей книги: «Спорные территории у разных народов в разные времена известны под разными именами», не смотря на то, что в действительности национальные истории четырёх территорий, которые он подверг тщательному исследованию «по большей части начались в средневековый период и   вроде бы прослеживается их непрерывное развитие до настоящего времени». Киев бывал польским, а поляки, русские, белорусы и литовцы, – все они претендовали на Вильнюс. Юго-западный украинский(сегодня) город Коломыя принадлежал в разные времена Советской России, Германии, Польше, Австрии и – практически во все времена – был, в основном, еврейским. Кто-нибудь (кроме Шнайдера) помнит австрийскую Галицию и русскую волынь во второй половине 18 века, позднее польские и австрийские, нежели «украинские»?

Шнайдер неустанно возвращает читателя назад в позабытый 16-й век «польско-литовской Унии», учреждённой в 1569-м году, и к бесконечным сменам суверенитета (вплоть до нашего времени) последовавшими за её распадом. По Андрусовскому мирному договору, подписанному в 1667 году, река Днепр сформировала границу между Унией и «государством», которое было принято называть «Московия». Шнайдер обращает внимание, что поглощение Восточной Украины в 1667 году, реализовало на практике переход от ограниченного географического и политического восприятия России как территории Московии к имперской идее о России как Великой России (Московии), Малой России (Украины) и Белой России (Белоруссии), при том, что Российская империя возникла только в 1721 году.

Имеет ли значение сегодня что-либо из этого? Как отмечает Шнайдер, украинский национализм на самом деле возник только в конце 19-го века, подпитываемый по большей части людьми польского происхождения. Он пишет, что «возможность того, что Украина может стать государством отдельным как от Польши, так и от России, поздно дошла до русских, но однажды осознанная тут же была категорически отвергнута». «До некоторой степени в последней четверти 19-го века идея о том, что русские представляют собой единую нацию, и что восточные славяне – русские, стала господствующей».

Но что насчёт дальнейших витков истории? Даже после многовековых страданий, во время четырёхлетней как советской, так и нацистской оккупации, пишет Шнайдер: «Украинцы и поляки подвергали друг друга этническим чисткам ещё четыре года». Он поясняет:

«В годы, последовавшие за революцией 1989-го года в Литве, Польше, Белоруссии и на Украине можно было найти любую из вообразимых причин национальных конфликтов: распад империи, исторически незаконные границы, провоцирующие меньшинства, реваншистские требования, напуганные элиты, новая демократическая политика, память об этнических чистках, национальные мифы об этнических конфликтах».

На фоне массы исторических деталей Шнайдер озвучивает основополагающие факты политической теории в основном отсутствующие в комментариях СМИ по поводу как действий России по отношению к Украине, так и разрушению границы между Сирией и Ираком движением ИГИЛ.

Он отмечает:

«Централизованное государство, – что-то вроде фетиша националистов, проецирующих его в прошлое, и социологов, должным образом подчёркивающих его новизну и потенциал, но иногда преувеличивающих успехи строителей государства. Государства не в менее чем нации существуют во времени. Государственная власть легитимна тогда, когда люди её таковой находят… Государства разрушаются точно также, как и образуются».

Короче говоря, история показывает, что Путин и ИГИЛ правы об одном: многие территориальные границы можно считать ошибками, или линиями на картах, не отражающими лингвистически реалий. Почему мы должны уважать их, привычки ради или как амулет желанной стабильности, даже если плохие границы вызывают ещё большую нестабильность, чем та, которую можно контролировать? На эти вопросы существуют ответы – либеральные и демократические – но коль скоро реваншизм и ирредентизм находятся на подъёме, их необходимо чётко сформулировать. Скрупулёзное отношение Шнайдера к историческим деталям должно сделать нас всех менее предвзятыми по отношению к тому, какие из границ в горячих точках лучше для жизни в будущем, спокойном мире, в то время как мы продолжаем по-прежнему твёрдо стоять против политики изменения границ путём насилия, обмана и пропаганды.

Точно так же, как и история, юриспруденция проливает свет на этот вопрос. Книга Сюзан Лалонд Определение Границ в Мире Конфликтов : Роль принципа Uti Possidetis (McGill-Queen’s University Press, 2002) проливает свет на применение принципа римского права, ставшего современным  руководящим методом подхода к границам, с решительно неоднозначными результатами. В римском праве, uti possidetis (подразумевающий «Чем владеете, тем и владейте»), устанавливает принцип, по которому судебные власти должны оставить существующие на данный момент владения на месте до тех пор, пока спор между частными сторонами не будет разрешён – одним словом, он поднимается на уровень принципа признания временного статус-кво.

Как описывает в общих чертах Лалонд, профессор международного права университета Монреаля, в 18 веке, uti possidetis, в то время необычайно развитый как принцип межгосударственных отношений, тот, кто заявил об обладании собственностью в конце войны или конфликта может сохранить её до тех пор, пока мирный договор не заявит об обратном. С освобождением различных колоний Латинской Америки из-под власти Испании и Португалии, этот принцип в дальнейшем трансформировался в признание того, что старые колониальные границы должны оставаться на своих местах после деколонизации – про-стабильностный принцип подразумевал предупреждение бесконечных братоубийственных войн между новыми государствами. Uti possidetis, с намёком на прецедент Латинской Америки, позднее стал руководящим принципом во времена эры анти-империалистического освобождения Африки в 1960-х, оставив беспокойные, колониально навязанные границы такими как есть. Дипломаты вновь признали его после распада Югославии.

Как и центральная и восточная Европа Шнайдера несколько веков назад, Латинская Америка Лалонд полна более ранних границ и версий существующих на сегодняшний день государств, тех что мы называем сегодня Колумбией, Эквадором, Аргентиной и Парагваем, назовём лишь некоторые. Как и в повествовании Шнайдера, точкой средоточия  Лалонд – это то место, где границы определяются силовым способом – там, где Мексика и Гватемала сражаются за Чиапос, где Боливия теряет целое побережье, где Колумбия и Венесуэла сталкиваются в схватке за землю на протяжении 50 лет. В то же время, закрепляя исторический урок Шнайдра, Лалонд идёт до конца – правовые принципы торжествуют иногда весьма упрощённым способом, без тщательного философского обоснования, просто в силу поставленной внутренней цели. В случае с uti possidetis – это мир и стабильность, вне зависимости от племенной принадлежности, этнической общности, языковых различий, географических границ и других, возможно более важных факторов.

Использование, таким образом, истории и юриспруденции, добавляет чрезвычайно полезные структуры для анализа проблем реваншизма и ирредентизма. А теперь добавьте научно-политическую литературу и литературу по международным отношениям. Миколас Фабри, в своём «Признание Государств: Международное общество и учреждение новых государств начиная с 1776 года» (Университет Оксфорда, 2010), мастерски отслеживает непоследовательность международного сообщества, когда дела доходит до признания или отрицания легитимности государства и болезненные последствия, которые могут возникнуть в результате того или иного решения. Как указывает Фабри, доцент кафедры международных отношений Технологического Колледжа штата Джорджия, признание Боснии и Герцеговины Европейским Союзом в 1992 году вызвало там войну.

Изучение ключевых вопросов – таких как, предполагает ли международное признание государства его существование или создаёт его, и каким образом изменился отказ от силовой аннексии со времён Венского конгресса – Фабри обсуждает такие разнообразные прецеденты как Босния и Герцеговина, Эритрея, Хорватия, Молдавия, Восточный Тимор, Косово, Абхазия и Сомалилэнд, призывая к введению дисциплинарных перспектив в данном вопросе.

Аналогичным образом, в своей работе «Непризнанные государства: Борьба за суверенитет в современной системе международных отношений» (Polity, 2011г), Нина Касперсен, директор аспирантуры в отделении политики Университета Йорка, учит нас, что государства, указанные в названии книги, на самом деле располагают различными клочками государственности – границы могут быть «размытые, ступенчатые и плавные», а суверенитет «никогда не является ни исключительным, ни абсолютным». Таким образом, они должны восприниматься и, возможно, признаваться по существенно разным причинам. Как и Фабри, который рассматривает зигзаги принципа самоопределения на протяжении 200 лет, Касперсен предлагает проницательный взгляд на исторические несоответствия этого принципа в международных отношениях.

Наконец, с признанием того факта, что история, закон и политическая наука энергично расцвечивают наши умозрительные карты, появляется полезная перспектива – нечто – что мы можем позаимствовать из того, что мы называем изящной аналитической политической философией. Этой удивительно таинственной области науки, где политические теоретики идеалистической, в значительной степени неисторической направленности общаются друг с другом приподнято академическим слогом о том, каким должен быть наш мир – интеллектуальная среда, где Джон Ролз* является современной богоподобной фигурой, а добрая воля всех сторон в высшей степени предполагается.

Здесь последней ключевой работой является книга Кары Найн «Глобальная справедливость и территории» (Oxford University Press, 2012), не так давно удостоенная премии Американской философской ассоциации. Найн, философ Университетского колледжа Корк, в Ирландии, может производить впечатление, как и многие политические философы этого типа, как будто она оперирует в воображаемом мире, забыв о том, или просто не интересуясь, как государства на самом деле определяют границы в реальном мире.

Выражая почтение к отвлечённости, которая характерна для её сферы деятельности, она требует теории «которая была бы применима в каждом случае территориального права независимо от того, кем являются дискутирующие стороны (или даже, в отсутствие диспута)». Разоблачая перераспределенческую, могущественно про-«справедливую» преференцию, также характерную для этой области науки, она заявляет, что «если территориальные права являются причиной неудовлетворения основных потребностей лиц, тогда эти территориальные права должны быть изменены таким образом, чтобы эти лица могли получить свободный доступ к объектам их основных потребностей. Конечно же, она задаётся вопросом:

«Что даёт нам эксклюзивное право на огромные алмазные копи внутри наших границ? Не будет ли более справедливым, если эти алмазы будут разделены с беднейшими мира сего?»

Трудно себе представить, чтобы какой-нибудь политик из реального мира или государственный деятель принял всерьёз метод анализа Найн – не говоря уж о сложных социологических примерах, подвергнутых анализу Фабри и Касперсеном. Найн, конечно же на это не надеется. Она даёт ясно понять, что то, о чём она главным образом заботится – это занятия теорией и ещё раз теорией: «космополитической теорией», «теорией эксклюзивного права на коллективные ресурсы», «государственническими анти-космополитическими теориями» и т.д.

При этом невозможно удержаться от пожелания, чтобы Джон Керри и некоторые из его коллег, вместо того, чтобы копить бонусные мили на перелётах, прыгая из одной страны в другую, уделили неделю-другую для того, чтобы остаться дома и почитать несколько полезных книг, включая её. И чтобы все эксперты-политологи, имеющие привычку изрыгать очередные или эффектные реплики об Украине или Ираке раз в три дня – заламывая руки по катастрофе рейса 17 или отвратительной ИГИЛ изгоняющей иракских христиан с их прародины – сделали тоже самое.

А профессору Найн, не смотря на её академизм, разобраться в бессодержательности обоснования наших территориальных карт, этом пробеле в отношении оправдательных принципов не дающим нам рыться слишком глубоко в реваншизме и ирредентизме.

Вот в чём, действительно, вопрос. И, кажется, у Мира нет ответа.

Об авторе:

Карлин Романо – свободный критик The Chronicle Review и профессор философии и гуманитарных наук в колледже Усинус – стипендиат Гуггенхайма и видный консультант в Институте углублённых гуманитарных исследований Пекинского университета. Автором книги «Филосовская Америка» (Vintage, 2013).

Примечание:

* – Джон Ролз (Rawls) (21.02.1921, Балтимор, штат Мэриленд, США – 24.11 2002, Лексингтон, штат Массачусетс) – современный англо-американский философ. Научные исследования и работы Джона Ролза направлены на анализ проблем, связанных с политической философией, моралью и этикой. Работа Джона Ролза «Теория справедливости» является крупным исследованием в области политической философии XX столетия.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Тыкать палкой в медведя

Каким это оригиналам втемяшилось в голову, что мысль умышленно провоцировать вооружённую ядерным оружием державу, весьма хороша? Ответ: тем, кто пишет для Центра анализа европейской политики  (CE...

Подробнее...

Расцвет и закат Соединённой Великобарании

Давным-давно была на белом свете удивительная страна. Она называлась «Союз Белых овец и Белых волков», но все называли её Соединённой Великобаранией, для краткости. Белые овцы, составлявшие большин...

Подробнее...

Прощальный взгляд на Запад, каким он когда-то был

Тогда: Спутник-1 был запущен в октябре 1957 года. Я точно помню, где я был, когда по радио прозвучала эта новость. Мы с другом ехали на футбольный матч между командами старшеклассников, нас вёз его о...

Подробнее...

Революция в доме, который построила миссис Джек Лондон

От редакции: По нашему мнению, публикуемый ниже материал говорит не столько о творчестве и жизни всеми нами любимого писателя, а также о сохранении памяти о нём, сколько о сегодняшних реалиях и трансф...

Подробнее...

Россия, как враг

Я уже не раз упоминал, что западное восприятие российской «угрозы» исторически имеет малое отношение к реальному масштабу (или вообще к существованию) этой угрозы. Наоборот, это продукт внутренних пол...

Подробнее...

Google+