Выживание наиболее приспособленных на кафедре английского языка

Джонатан Готтсколл в зале смешанных единоборств, где готовит свою новую книгу. (Фото Джилберто Тэддей.)
Джонатан Готтсколл в зале смешанных единоборств, где готовит свою новую книгу. (Фото Джилберто Тэддей.)

Для учёного, игнорируемого или осуждаемого почти всеми в его области науки, в дополнение к карьере, неспособной гарантировать собеседование при приёме на работу, а ещё менее – должности, предшествующей заключению бессрочного контракта, Джонатан Готтсколл необычайно известен.

«Прославленный сотрудник» Washington & Jefferson College (он не преподавал и не получал зарплату, но имел обыкновение пользоваться библиотекой кампуса) Готтсколл обладает трудами, которые цитировали The New York Times Magazine, The New Yorker, The Chronicle Review, Nature, Science, Scientific American, и The New York Times, которая в 2010-м поставила его фото под заголовком «Следующее большое дело в английском: знать, что они знают, что ты знаешь».

Сегодня он характеризует свою академическую карьеру иначе – «полный крах».

Его новая книга только что вышла в Penguin Press – «Профессор в клетке: почему мужчины дерутся и почему нам нравится смотреть»; для нее он взял дополнительное помещение для боксерских перчаток, прекратил заниматься журналистикой, и погрузился в жестокий мир смешанных единоборств.

История о том, как у многообещающего молодого ученого  дела пошли вкривь и вкось – это история дисциплинарной политики, дискуссионных методологических споров и соответствующего масштаба наук, в том числе и гуманитарных. Помимо прочего, это ещё и история о том, как опрометчивые литературные дарвинисты и сторонники теории эволюции попытались «спасти» кафедру английского языка – вынудив их одобрить научную методологию – и были полностью отвергнуты.

Прогуливаясь по кампусу, Готтсколл указывает на то, что он называет «Тадж-Махалом». Слева находится стоящий много миллионов долларов научный центр LEED Silver-­certified с великолепным входом; справа – величавое здание естественных наук (биология, биохимия, иммунология, генетика…) с лабораториями, классами и парником. Между этими двумя сооружениями зажата «халупа» кафедры английского языка. (Один из профессоров английского языка сказал, во что маленьком здании, явно видавшем лучшие дни, есть и гнезда шершней, и ядовитая плесень, разбитые окна, а внутри –  даже грибы).

«Если взглянуть на эти все здания, – говорит Готтсколл, проводя рукой, – нетрудно увидеть, что больше ценит общество».

Хотя «литературные дарвинисты» вроде Готтсколла были восприняты популярной прессой, профессора английского языка оказали им прохладный приём.

Внутри здания кафедры английского языка Готтсколл указывает на каморку, в которой ему пришлось работать. Он трудился в ней несколько голодных лет. Займы, долги по кредитной карте, сбережения на жилье; с 2009-го по 2012-й у него был только доход от приработка, маленький контракт на книгу и случайные выступления, плюс зарплата жены, профессора экономики в том же колледже.

Сразу на выходе из каморки – комната, набитая прошлыми номерами Poetry и видеопленками шекспировских фильмов, можно выглянуть из окна и прямо напротив, через улицу, увидите Академию смешанных боевых искусств Марка Шрейдера.

Мы выходим из украшенного мраморными колоннами атриума научного центра, где Готтсколл навредил своей карьере. Он был студентом-выпускником кафедры английского языка в Университете Бирмингема в 1996-м, когда однажды нашел The Naked Ape Десмонда Морриса за 50 центов. В то время он читал Илиаду на семинаре и обнаружил, что метод зоологии Десмонда – изучение человека, исходя из его эволюционных нужд и желаний – прервал чтение поэмы. Внезапно жестокое поведение персонажей – их мелкая зависть, месть, изнасилования и убийства – обрело смысл в свете эволюционных подталкиваний к социальному доминированию, желаемым товарищам и материальным ресурсам.

Когда Готтсколл предложил взгляд на работы Гомера с эволюционной точки зрения, то профессор стал его отговаривать. В итоге, в модном в 1990-х литературном стиле  Готтсколл написал анализ Лакана. (Вспоминая тот инцидент, он говорит, что это его «страшный позор»). Но капитуляция была только временной. Он настоял на написании диссертации по Гомеру, о мужской жестокости и эволюции и сделал это в «де-факто изгнании» с кафедры английского языка. Комиссия на защите его диссертации состояла из знатока классики Зола Павловски-Пети, экономиста Хайма Офека и эволюциониста-биолога Дэвида Слоуна Уилсона, и он получил степень доктора в 2000.

В 2005 году Готтсколл редактировал книгу-эссе вместе с Уилсоном «Литературное животное: эволюция и природа изложения». Сборник, в который Готтсколл внес критику социального конструктивизма в феминистских исследованиях волшебных сказок, был отвергнут 20 издателями прежде, чем Northwestern University Press принял его к печати. В предисловии Уилсон, социо-биолог и автор «Совпадение: Единство Знания» (1998) сделал ставку. Если «теоретики-натуралисты» вроде Готтсколла правы, писал Уилсон, «и не только природу человека, но и далекие литературные произведения можно жёстко привязать к биологическим корням, это станет одним из величайших событий истории разума».

Готтсколл опубликовал ещё две книги в 2008 году: «Насилие над Троей» (Cambridge University Press), представляющую собой эволюционное прочтение Гомера, и «Литература, Наука и Новые гуманитарии» (Palgrave Macmillan), частично манифест одобрения научных теорий и методов в литературных исследованиях, а частично – исследование, которое представляет такую работу. Готтсколл анализирует, к примеру, язык мужской и женской привлекательности в народных сказках и пытается определить, является ли романтическая любовь литературно универсальной. Его ответ: признаки указывают, что да.

В 1990-е, по словам Джозефа Кэрролла, литературного дарвиниста и профессора Университета Миссури в Сент-Луисе, идея внесения эволюционной биологии в литературные исследования « была широкой общей программой, но никто не знал, как действовать». Он считает «Литературу, Науку и Новых Гуманистов», в которой Готтсколл маркировал, определил и измерил язык, доказательством концепции. С учётом адекватных академических ресурсов такого рода работа могла бы укорениться и продвинуть научное исследование литературы.

Книга начинается с полемики, в которой Готтсколл ставит диагноз «серьёзного недомогания» в гуманитарных науках и описывает литературные исследования, как область, ограниченную «моральным тщеславием» и «презрением к реальности». Он призывает к «перевороту», утверждая, что «альтернатива – позволить литературным исследованиям продолжать отделяться вплоть до того, что они загонят себя в угол, станут бесполезными и вымрут». Неподходящие слова для учёного, ищущего возможность интегрироваться в профессию.

В атриуме научного центра Готтсколл объясняет свой боевой настрой: «Все согласны, что область разрушается, она на грани взрыва». Его умонастроение в то время было таково: «Как нам спасти тонущий корабль?», говорит он, и его голос эхом отражается от мрамора. Тогда, как и сейчас, экономическая ситуация для доктора наук в области литературы была опасна, морально низка и, как полагает Готтсколл, интеллектуальный прогресс заглох.

Работа Готтсколла начала привлекать внимание. Его книги получили аннотации Уилсона и Стивена Пинкера, психолога Гарвардского Университета. Статья 2005 года в The New York Times Magazine под заголовком «Литературные Дарвинисты» дала импульс возникновению этой области. «У меня было такое настроение «Ладно, это сейчас рванёт – вспоминает Готтсколл. – Весьма головокружительное чувство».

Этот восторг так и не передался академической науке. Хотя «литературные дарвинисты» и апостолы совпадения, вроде Готтсколла, были приняты новостными СМИ и популярной прессой, профессора английского языка оказали им прохладный приём. «Сначала нас пытались игнорировать, считая, что мы вымрем от удушья, – говорит Брайан Бойд, специалист по Набокову и профессор английского языка в Университете Окланда. – Мы продолжали сражаться».

Вспоминая «опустошительные и ложные» идеологии социального дарвинизма и евгеники, ученые-литераторы, вроде Дж. Габриэлы Старр, профессора английского языка в Университете Нью-Йорка, пребывали в сомнениях. «У эволюции нет всех ответов на все вопросы, поднимаемые работами в искусстве и вокруг него, и любое утверждение обратного – чушь», писала она в электронном письме. Она добавила, что учёные могут «заниматься эволюцией вполне плодотворно при исследовании литературы и других видов искусства, не считая её ключом ко всей мифологии».

Хотя большинство в области литературы игнорировало Готтсколла и его товарищей, Джонатан Крэмник, профессор английского языка в Университете Йеля, заинтересовался ими в статье в Critical Inquiry от 2011 под заголовком «Против литературного дарвинизма». Эволюционная психология, утверждал он, «и более сомнительна, как наука, чем они выдают, и менее многообещающа, как основа для критики, чем они хотели бы».

«Литературные дарвинисты не уважают модели разъяснений, в частности, литературных исследований» говорит Крэмник, «и не только тщательного прочтения и формального анализа текстов, но и исторической привязки и обоснованного привлечения других критиков и ученых». Они хотели выкинуть все это, чтобы сконцентрироваться на научных темах, говорит он. «Литературные исследования обладают собственной, особой моделью разъяснений и обоснованием. А они хотели игнорировать и то, и другое».

Шесть окликов – от Кэрролла, Бойда, Блейки Вермейль из Университета Стэнфорд и Пола Блума из Йеля среди прочих – были опубликованы в журнале в 2012-м, с разной степенью восприятия от враждебности до принятия, и Крэмник ответил. «Я получаю больше электронных писем об этих двух статьях, чем о чем-либо ещё, что я когда-либо писал, – сказал он, описывая большую часть корреспонденции, как варианты. – Спасибо за то, что делаете это, мне не надо заниматься этим самому».

А в это время Готтсколл пытался выкарабкаться из трудностей с работой. За почти десять лет поиска стабильного научного места работы у него только раз было официальное собеседование, около семи лет назад. Прошло оно неважно. «Стиве Пенкер, Е. Щ. Уилсон, у них большое влияние, но у них нет возможности взять на работу на кафедру английского языка, – говорит он. – Стать ученым было моей детской мечтой. Это было главной амбицией моей жизни. Я посвятил ей почти половину своей жизни, и практически везде был отвергнут. Для меня это очень печально. Некоторое время я был просто убит горем».

У него есть и сожаления. «Я полагаю, неудача нашего подхода столь же наша вина, как и их, – говорит Готтсколл. – Частично это была риторика – слишком много гнева, самодовольства, конфронтации. Частично, в самом начале, у нас была в целом узкая концепция того, какими должны быть литературные исследования. Говорить всем и каждому, что они должны быть литературными дарвинистами – не просто плохая стратегия, это вообще плохая идея». В 2013 году он опубликовал статью в Scientific Study of Literature под заголовком «К совпадениям, а не литературному дарвинизму».

То тут, то там его задумчивое, спокойно-примирительное, «в-мире-со-всеми» отношение ослабевает. Позже в тот же день он говорит, что считает отказ литературных исследований от эволюционной перспективы «говорит кое-что не слишком лестное» о человеческой природе. «Это заставляет предположить определенную узость кругозора, склонность к реакционности, консерватизм. Теперь это провокационные слова».

На вопрос о застопорившейся академической карьере Готтсколла Дэвид Слоун Уилсон склонен считать её неудачной, но возможно, неизбежной в более широком интеллектуальном контексте: «Это верно в отношении всех изменений парадигмы. Если вы проигрываете, – нигде не можете найти работу. Если вы выигрываете, можете получить место в Гарварде».

Вторая книга Готтсколла – «Профессор в Клетке». В первой, «Рассказчик-Животное» (2012), утверждалось, что человек эволюционно адаптирован к комментариям. Отклики были весьма положительны, что сам Готтсколл относит частично на счёт желания читателей поверить, что они бессознательно склонны к рассказам, которые льстят их представлениям о самих себя.

Нет никакой вероятности такой тёплой неясности с «Профессором в Клетке», с её конфронтационным анализом различий пола и «обезьяньего танца»: «дикое и зачастую глупое разнообразие ритуального конфликта среди мужских представителей рода человеческого».

Ритуальное насилие не столь уж дурная вещь, утверждает он. Лучше уж, когда несколько мужчин получают травмы мозга на боксерском ринге, чем когда все и каждый страдают от последствий широко распространенного геополитического насилия. Чтобы выдвинуть убедительные доводы в свою пользу, он исходит из смеси эволюционной психологии, приматологии, неврологии и исторических  случаев.

Готтсколл знает, как ударить – и в академической науке, и с равным противником на ринге.

Готтсколл знает, как ударить – и в академической науке, и с равным противником на ринге.

Книга представляет собой ещё и отчёт о стремлении Готтсколла стать бойцом смешанных единоборств, 16-месячный процесс, который дал один краткий, разочаровывающий бой. Он начал проект, как «остановку в автобиографии» под влиянием книг Джорджа Плимтона и А. Дж. Джейкобса, в жанре, который он определяет, как «обычный зануда входит в экзотический мир, испытывает смешные повторы, агонию и стыд, и в процессе – учится». Но книга переросла в нечто большее, говорит он. «Она о профессоре, которые оказался в клетке – и о профессоре, который был в клетке. Каморка была клеткой. Моя жизнь в академической среде была клеткой».

Он предостерегает от метафор. «Я хотел воспользоваться опытом не только написания заметок, но добраться до важного вопроса: Почему мужчины таковы? Почему мы боремся?» Он полагает, что это может быть самым важным вопросом в мире.  «Никто не отрицает того, что мужские, соревновательные, жестокие склонности крайне разрушительно проявились в истории мира и могут даже привести к концу мира до того, как всё закончится».

«Профессор в Клетке» уделяет весьма сбивающее с толку пристальное внимание «великому избытку семенной жидкости» (биологическая реальность такова, что мужчина производит намного больше половых клеток, чем женщина – говорит автор, объясняя, «почему мужчины таковы, какие они есть»), фильму Jackass 3D, нарочитым ударам соревнования в Западной Вирджинии Toughman и жестокости раннего американского футбола (вспомните удары в промежность, удары в воздухе, даже попытку одного игрока в игре Гарварда с Йелем в 1880-м утопить противника в луже грязи).

Всю дорогу Готтсколл «щенячьими наскоками» сражается с профессором химии – «Я подрался с моим другом Нобу на факультетской вечеринке тёплым весенним вечером в затенённом листвой дворе, когда предместья полностью расцвели», тоскливо вспоминает он. (Нобу, тренированный боец смешанных единоборств, сделал ошибку, приняв вызов несколько опьяневшего автора). Готтсколл позже хвастался, показав на научной конференции синяк под глазом, поскольку, по его оценке, превосходил всех остальных присутствующих. Один из первых обзоров назвал книгу «личной историей жестокости, которая заставляет Нормана Мейлера в сравнении выглядеть мельче». Готтсколл приветствует подобную аналогию.

«Профессор в Клетке» попал под огонь кафедр английского языка, которые, по словам Готтсколла, «феминизированы по своему духу». Мужчинам-выпускникам выговаривают: «Ваша мужское начало не приемлемо для нас. Его необходимо отделить, препарировать, изменить и исправить», говорит он. «Вероятно, не ошибусь, если скажу, что мужественность – настоящий злодей в среднего уровня курсе литературной теории – крупный корень всех остальных зол». За критикой литературных исследований патриархата и капитализма, предполагает он, стоит осознанное зло «мужественности в бешенстве».

После ланча в кафетерии Washington & Jefferson Готтсколл возвращается к решению написать книгу в стиле наблюдателя-участника. «Есть такие вещи в борьбе, которые вы никогда не поймете, если сами не сделаете, – говорит он. – Если вас никогда не запирали в клетке с другим человеком и не требовали пробиться, чтобы выйти – вы не поймёте сражений».

Он также обнаружил, насколько ему нравится драться.

«Физически доминировать над другим человеком – опьяняющее чувство, – пишет он. – Вроде чувства полного  удовлетворения».

В какой-то момент Готтсколл наклоняется через стол. «Какого рода слова мне надо вам сказать, чтобы заставить дотянуться через стол и ударить меня в лицо?».

В какой-то момент Готтсколл наклоняется через стол:

«Какого рода слова мне надо вам сказать, чтобы заставить дотянуться через стол и ударить меня в лицо?».

В тот вечер Готтсколл идёт на спарринг-бой в свой зал. Он давно не тренировался – пробел в тренировках и боях после окончания книги – но двигается вполне естественно во время разогревающих упражнений в чёрной футболке, белых шортах в стиле MMA ( с разрезами по бокам для большей свободы движений) и чёрных борцовках. Шуршание обуви и босых ног на матах заполняет зал.

Трудно представить, что книга вроде «Профессора в Клетке» изменит наше восприятие жестокости. В конце концов, чему может личное открытие одного учёного  о собственной свирепости нас научить? Но ведь прошлым вечером миллионы американцев смотрели, как отстукивали последние секунды Супер Кубка, а между командами разразилась драка. Неужели в таком спектакле есть что-то терапевтическое? Может ли ритуал жестокости – «обезьяний танец» – действительно удержать в рамках неконтролируемую агрессию? Или это просто объяснение драки?

Если верить Готтсколлу, обезьяний танец доминирует даже в академической науке. Дебаты учёных не всегда выигрывают те, у кого наиболее убедительная теория или самые весомые доказательства; иногда выигрывают те, у кого больше сил и навыков в интеллектуальной борьбе. Легко увидеть, как такая перспектива могла бы окрасить взгляды Готтсколла на собственную карьеру. Неужели кафедры английского языка держат загнанными в угол научные методики потому, что эти методики неверны, или потому, что профессора английского языка видят в них угрозу?

По телефону Стивен Пинкер подводит итог крупному проекту следующим образом: «Почему бы исследования о природе человека и его истоков в нашей биологии, не добавить к нашему пониманию литературы? Замечательно, что это предположение само по себе противоречиво, но я думаю, это показывает, насколько сильно идеологический экстремизм исказил программу многих гуманитарных наук… это удваивает приверженность постмодернистскому подходу с его устрашающе невразумительным теоретизированием, догматичной политкорректностью и враждебностью к самой идее истина-ложь».

Пинкер говорит, что он испытывает страсть к гуманитарным наукам, но полагает, что кафедры гуманитарных наук «могут погрузиться в смертельную спираль, ведь они остерегаются новых идей и новых подходов». Разумные, креативные, амбициозные ученые уйдут куда-либо ещё, предполагает он:

«Выберет ли блестящий молодой ум, который мы находим в университетах, карьеру в английском языке в противовес фантастически возбуждающему происходящему в невралгии, познавательных науках, эволюционной биологии или генетике?».

В зале пару Готтсколлу составил высокий, сильный боец-левша. Они надели перчатки, рейслинг-шлемы и отправились на восьмиугольную площадку на спарринг.  Три коротких раунда мужчины кружили вокруг друг друга, толкали друг друга на сетчатое ограждение и наносили массу ударов. Для нетренированного глаза защиты было мало. Они вышли, тяжело дыша. Восстановившись после сессии, автор книги о жестокости признал, что не жаждет вернуться к регулярным тренировкам MMA.

Карьера Готтсколла – под сомнением, но учёные-литераторы и теоретики эволюционизма, которые подняли оружие после него, не сдаются – не сдают его, его идеи. «Литературный дарвинизм в литературном мире изолирован, но и сам литературный мир изолирован в общем интеллектуальном мире, – говорит Джозеф Кэрролл. – Мы в этом плане в лучшей форме, чем они».

Дэвид Слоун Уилсон вторит этому оптимисту:

«Я не знаю, сколько на это потребуется времени, но в конце концов, я думаю, это распространится повсюду».

 «Пока не ясно, сделал ли Джонатан что-то неверно, – полагает Пинкер. – Это может просто оказаться диагнозом того, что не так на кафедрах английского языка в Университетах». Он вспоминает старую театральную максиму «Пьеса была хороша, аудитория была неудачная».

Об авторе:

Дэвид Уэскотт, штатный редактор The Chronicle Review.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Россия, как враг

Я уже не раз упоминал, что западное восприятие российской «угрозы» исторически имеет малое отношение к реальному масштабу (или вообще к существованию) этой угрозы. Наоборот, это продукт внутренних пол...

Подробнее...

Симулякр демократии

«… нация, в которой 87% молодежи в возрасте от 18 до 24 (по данным исследования Национального Географического Общества от 2002 года) не могут найти на карте мира Иран или Ирак, а 11% не могут найти ...

Подробнее...

Клинтон, Ассанж и война с правдой

16 октября Австралийская радиовещательная корпорация дала интервью с Хиллари Клинтон — одно из многих с целью продвижения её набирающей популярность книги о том, почему она не была избрана президентом...

Подробнее...

Сказка о двух Дональдах

Как читать Дональда Трампа В 1985 году в возрасте 41 года я впервые посетил Диснейленд. Запомнились две вещи: бесконечные ряды, так умно составленные, что не знаешь, насколько они действительно длинн...

Подробнее...

Позволено ли нам честно дискутировать о Вьетнаме?

Телевизионный многосерийный фильм Кена Бёрнса и Линн Новик «Вьетнам» (The Vietnam War) на поверку оказался ещё одним примером узости «допустимого» политического дискурса в Соединённых Штатах. После ок...

Подробнее...

Google+