Долг. Военные мемуары министра. Глава X. Часть 3

Приземлились у передовой оперативной базы на востоке Афганистана. Вокруг почти ничего не растёт, кроме «плохих парней».
Приземлились у передовой оперативной базы на востоке Афганистана. Вокруг почти ничего не растёт, кроме «плохих парней».

Несмотря на всё моё раздражение и разочарование по различным аспектам, не говоря уже просто об утомлении из-за просиживания в Ситуационной комнате час за часом, день за днём, я убеждён, что процесс обсуждения по Афганистану был важным и полезным. 

За всю мою карьеру я не могу припомнить ни единого вопроса или проблемы, которая поглотила бы так много времени и усилий президента и высшего руководства за такой сжатый срок. Не было такого аспекта или существенного момента, который не был бы всесторонне изучен.

Если бы я хотел придраться к процессу, я бы сказал, что гораздо больше внимания сосредотачивалось на каждом из аспектов военных усилий, чем — несмотря на все старания Донилона и Холбрука — на широкой проблеме получения равных прав в политической и гражданской части. Слишком мало внимания уделялось нехватке гражданских советников и специалистов: чтобы определить, сколько людей с нужными навыками необходимо, чтобы найти таких людей, и чтобы решить проблему перекоса между числом гражданских американских специалистов в Кабуле и в других частях страны. Не уделяли мы внимания и напряжённости между послами и командующими в Афганистане, особенно между Эйкенберри и МакКристалом.

В бытность мою министром в Кабуле сменилось три посла США; ни один не был успешным, по моему мнению. Ни один не шёл в сравнение с афганским уроженцем Залманом Халилзадом, американским послом в Кабуле с 2003 по 2005 год, в наставничестве, консультировании и работе с Карзаем — или с парой глав резидентур ЦРУ в Афганистане. Даже госсекретарь Клинтон говорила о неподчинения Эйкенберри, что  он не выполняет её указаний. Хотя и Клинтон и я хотели замены Эйкенберри — поскольку его отношения с Карзаем были непоправимо испорчены, а его отношения как с министерством обороны, так и с Госдепом были настолько плохи — и я неоднократно говорил об этом Джонсу, посол пользовался покровительством со стороны Белого дома.

С сентября до ноября включительно, снова и снова мы пережёвывали эти проблемы, и всё больше углублялись в дебри — подробности, выходящие за рамки того, что было необходимо или уместно. Вообще говоря, было три существенных области, которые были главной темой многих наших совещаний. Первая — это природа угрозы. Каковы взаимосвязи между Талибаном, Аль-Каидой и другими экстремистскими группировками в приграничной области Афганистана и Пакистана? Является ли разгром Талибана необходимым условием для разгрома Аль-Каиды? Если Талибан восстановит свою власть, вернётся ли Аль-Каида в Афганистан? Изменит ли более стабильный Афганистан стратегические расчёты Пакистана?  Второй вопрос заключался в том, какая стратегия борьбы с угрозой будет наиболее эффективной и действенной — COIN (противоповстанческая) или CT-Plus (анти-террористическая).

Ключевой вопрос с COIN заключался в том, существует ли для Афганистана модель управления, которая была бы «достаточно хороша» для достижения наших целей. Обладает ли правительство достаточными рычагами, чтобы оправдать в глазах собственного народа успешность нашей стратегии? Что касается CT-Plus, то сможет ли она работать, если у Соединённых Штатов окажется недостаточно ресурсов на местах, чтобы защитить население, и не будет достаточной разведывательной сети, чтобы эффективно бороться с терроризмом? Третье — если мы будем придерживаться мартовской стратегии президента, как мы узнаем, настал ли момент для смены курса? 

По-прежнему критически важным фактором в наших дискуссиях оставался Пакистан. Если Пакистан настолько важен для успеха нашей стратегии, спрашивал Байден, почему мы тратим тридцать долларов в Афганистане на один доллар в Пакистане? Было много разговоров об увеличении военной и гражданской помощи пакистанцам. Их военные с глубоким подозрением относились к американским намерениям в Пакистане, веря, что любая попытка увеличить численность нашего военного персонала там — это часть гнусной схемы по захвату их ядерных вооружений. Они с удовольствием принимали наши деньги и оборудование, но не наших людей. И не особенно были заинтересованы в том, чтобы позволить нам учить их тому, как выслеживать подозреваемых в их собственной стране. Что касается гражданской помощи, то их паранойя и наша политическая криворукость взаимно усиливали друг друга. 

После больших политических усилий и под руководством сенатора Джона Керри и Дика Лугара, а также члена Палаты представителей Говарда Бермана, Конгресс принял пятилетний пакет помощи для Пакистана на 7.5 млн. долларов. Это было великое достижение, и как раз то, что было необходимо, особенно в многолетнем аспекте, чтобы продемонстрировать наши долгосрочные обязательства. А потом некий идиот в Палате представителей добавил к законопроекту формулировку, гласящую, что помощь обуславливается тем, что пакистанские военные не будут вмешиваться в дела гражданского правительства. Не удивительно, что в Пакистане вспыхнуло возмущение, особенно среди военных. В одно мгновение все имеющиеся и потенциальные добрые отношения, порождённые законопроектом, пошли коту под хвост. Я знал, что ничто не изменит пакистанскую стратегию страхования рисков; думать иначе было бы бредом. Но нам необходим был какой-то уровень сотрудничества с ними.

Президент постоянно обращался также к вопросу затрат. Он заметил, что затраты на дополнительное увеличение войск, которого требовал МакКристал, составят около 30 миллиардов долларов; даже если он заморозит все внутренние дискреционные расходы, то сэкономит только 5 миллиардов долларов, а если сократит то же самое на 5%, то сэкономит только 10 миллиардов. Он сказал, что если война будет продолжаться «ещё 8-10 лет, то она обойдётся в 800 миллиардов», и страна не может себе этого позволить, учитывая имеющиеся потребности внутри страны. С его доводами трудно было не согласиться. Война обходилась потрясающе дорого.

На передовой оперативной базе Коннолли, восточный Афганистан

На передовой оперативной базе Коннолли, восточный Афганистан,  встречаюсь в частном порядке с взводом, потерявшем шесть солдат в результате нападения афганского солдата.

К пятому заседанию СНБ, в пятницу 9 октября, стала вырисовываться некоторая ясность по ключевым вопросам. Панетта подготовил почву простым замечанием: «Мы не можем уйти, и мы не можем принять сложившееся положение вещей». Президент сказал, что, по его мнению, мы достигли «вчерне» согласия по этому вопросу, а также по поводу того, что достижимо, если говорить о борьбе с талибами; что определение противоповстанческих действий с точки зрения безопасности населения, а не подсчёт талибов, было обоснованным; и что разумной является основная стратегия,  т.н. стратегия «чернильных пятен» — мы не в состоянии  использовать COIN по всей стране, поэтому ограничиваемся тем, что не допускаем их присутствия в ключевых районах.

Потом он выдвинул новый список вопросов. Согласованы ли  интересы афганского правительства с нашими? Как мы можем ускорить подготовку и обучение афганских военных, чтобы это позволило нам уйти в разумные сроки? Как нам переходить от очистки какого-то района от талибов к передаче ответственности за безопасность афганцам? Есть ли у нас стратегия реинтеграции бойцов Талибана? Каковы сроки и как мы поддерживаем усилия? Если мы не пошлём достаточного количества войск для противоповстанческой борьбы по всей стране, как мы будем выбирать, что защищать?  Как нам быть с сопротивлением Пакистана наращиванию наших войск? По моему мнению, эти вопросы сами по себе отражали прогресс, достигнутый в ходе наших дискуссий. Очевидно посчитав, что президент склоняется к тому, чтобы одобрить значительное наращивание войск, вмешался Байден: «А что если через год с этого момента это не сработает? Что делать тогда? Увеличивать последствия провала?»

Около восьми вечера в ту же пятницу, когда я дома ел за обедом жареного цыплёнка по-кентуккийски, позвонил президент. «Я очень жду Вашего мнения о том, как нам продвигаться вперёд в Афганистане. Я рассчитываю на Вас», — сказал он. В начале той же недели в Ситуационной комнате Байден наклонился ко мне и прошептал: «Будьте осторожны со своими рекомендациями президенту, потому что он сделает то, что Вы скажете». Я провёл все выходные, решая, что сказать.

Когда 13 октября я встретился с президентом в Овальном кабинете один на один,  я сказал ему, что много думал о его звонке и приготовил для него памятную записку с изложением своих мыслей о том, как ему следует поступить. Он широко улыбнулся, протянул руку, чтобы поправить вазу с яблоками на журнальном столике, и сказал: «У вас есть решение?» Я не был уверен в этом, но на самом деле, одному из самых важных решений его президентства в значительной степени посвящались рекомендации, изложенные в моей записке.

Я писал, что афганские Талибан и Аль-Каида создали симбиоз, «каждый выигрывая от успеха и мифов о другом, как внутри Афганистана, так и за его границами». Аль-Каида явно уверена, что победа Талибана над Соединёнными Штатами в Афганистане явится огромным стратегическим выигрышем для группировки.

Поскольку в настоящее время Аль-Каида находится под огромным давлением и крайне зависит от других экстремистских группировок в обеспечении своей жизнедеятельности, успех этих группировок — прежде всего Талибана — необычайно усилит послание мусульманскому миру и всем прочим, что эти группировки (включая Аль-Каиду)  на стороне Всевышнего и на правильной стороне истории. Что отличает Афганистан и приграничные районы Пакистана от Сомали, Йемена и других возможных прибежищ — это то, что Афганистан это эпицентр экстремистского джихадизма — место, где местные и приезжие мусульмане нанесли поражение супердержаве и, с их точки зрения, вызвали её внутреннее крушение… Успех талибов в захвате и удержании частей Афганистана против соединённых сил множества современных западных армий (прежде всего, армии Соединённых Штатов) — сегодняшний вектор событий — серьёзно укрепил бы мифологию  мусульманского экстремизма и общепринятое мнение о том, кто побеждает, а кто терпит поражение.

Я писал, что все три обсуждаемых варианта миссии «либо обречены на провал, либо уже реализуются». Борьба с терроризмом сосредоточена исключительно на Аль-Каиде и не может работать без значительного присутствия американских войск в Афганистане, а также без возможности собирать разведданные, чтобы мы могли это себе позволить. «Мы пытались вести борьбу с терроризмом, управляя ей на расстоянии, и это привело нас к событиям 9/11». «Контртерроризм плюс» или «противоповстанческая борьба минус» — это то, что осуществляется с 2004 года, и «все, похоже, признают, что это тоже не работает». Полностью обеспеченная средствами противоповстанческая борьба во многом смахивает на национальное строительство в его самом амбициозном виде и потребует столько солдат, времени и денег, что вряд ли кто в Соединённых Штатах или на Западе будет готов предоставить.

Я писал, что ключевые цели и приоритеты, определённые Обамой в марте предыдущего года, остаются неизменными и должны быть подтверждены. Однако мы должны сузить миссию и определённее договориться о том, что мы пытаемся делать. Нам реалистичнее было бы не ожидать полной ликвидации талибов — они сейчас часть политической структуры Афганистана. Но с нашей стороны реалистично будет работать над тем, чтобы обратить вспять их военный импульс, лишить их возможности удерживать или контролировать крупные населённые пункты и оказывать на них давление по пакистанской границе.  Нам следовало бы снизить уровень их активности и насилия до того, что существовал в 2004 году и ранее. Я рекомендовал сосредоточить наши военные силы на юге и востоке, а нашим союзникам поручить удерживать север и запад. Наши военные усилия должны быть направлены на стабилизацию положения в Афганистане и на то, чтобы выиграть время, чтобы нарастить и обучить силы безопасности Афганистана, которые, несмотря на множество недостатков, состоят из мужественных  бойцов; многие из них готовы умирать — и умирают — сражаясь с Талибаном. Мы должны «не привлекая внимания отложить попытки создания сильного, эффективного центрального правительства в Афганистане. Что нам необходимо, писал я, это известная  эффективность некоторых ключевых министерств центрального правительства — обороны, внутренних дел, финансов, образования, сельского хозяйства. Нам следует помочь в установлении своего рода правительства «национального единства» и других средств, чтобы придать правительству Карзая хоть какую-то степень легитимности в глазах афганского народа. Мы должны также и разобраться с коррупцией. «Наши сыновья  не должны умирать за то, чтобы коррумпированные афганские чиновники могли набивать свои карманы».

Всё это дало бы нам миссию, легко понятную общественности и политикам: «Лишать Талибан импульса и контроля, содействовать реинтеграции, наращивать эффективность правительства, укреплять силы безопасности Афганистана, передавать ответственность за обеспечение безопасности и сокрушить Аль-Каиду».

Я поддержал требования МакКристала о дополнительных 40 тыс. солдат, но предложил альтернативный вариант, рассчитанный на 30 тыс. солдат. Я убеждал Обаму не устанавливать твёрдое ограничение численности, поскольку число солдат всегда оценочное и всегда существуют незапланированные потребности. Поскольку четвёртая бригадная тактическая группа, которую запрашивал МакКристал (увеличивавшая требуемую им численность до 40 тыс.) была необходима для замены канадцев и голландцев, которые покидали юг Афганистана в 2010 и 2011 годах, я предложил, чтобы он использовал наше новое обязательство, чтобы заставить союзников предоставить такой сменный персонал.

Чтобы убедить американцев, что это не будет бессрочным обязательством, ведущим в тупик с постоянно наращиваемой численностью войск в предстоящие годы, я сказал, что считаю обязательным обещание, что мы обсудим прогресс к концу 2010 года и, если необходимо, «скорректируем или изменим наш подход». Кроме того, я писал, что хотя совещательный процесс хорошо нам послужил, мы не можем ждать месяц или два, чтобы принять решение. Неопределённость относительно будущего уже начинает оказывать влияние на афганцев, пакистанцев, наших союзников и наших солдат».

«В заключение, господин президент:  это судьбоносный момент вашего президентства. От Афганистана до Пакистана, от мусульманского мира до Северной Кореи, Китая и России, другие правительства следят очень пристально. Если Вы решите не соглашаться с рекомендациями генерала МакКристала (или с моим вариантом), я настоятельно призываю Вас принять жёсткие, кардинальные изменения миссии в другом направлении. Топтание на месте, полумеры, непоследовательность — это не путь для продвижения вперёд, это подвергает наших парней риску без всякой достойной цели».

Почти через две недели, 26 октября, президент пригласил Хиллари и меня, чтобы обсудить эти варианты. Мы были единственными посторонними на этом заседании, где значительно преобладали постоянные обитатели Белого дома, включая Байдена, Эмануэля, Джима Джонса, Донилона и Джона Бреннана. Обама с самого начала сказал нам с Хиллари: «Настало время раскрыть наши карты. Боб, что ты думаешь?». Я повторил ряд главных пунктов, изложенных в своём меморандуме президенту. Хиллари согласилась с моим предложением в целом, но призвала президента рассмотреть вопрос об одобрении посылки четвёртой бригадной тактической группы, если наши союзники  не предоставят солдат. 

Последовавший обмен мнениями был знаменательным. Твёрдо поддерживая «волну» в Афганистане, Хиллари сказала президенту, что её противодействие «волне» в Ираке было политическим, потому что она противостояла ему во время праймериз в Айове. Она продолжала: «Волна» в Ираке сработала». Президент уклончиво согласился, что противодействие наращиванию войск в Ираке было политическим. Слышать, как эти двое делают подобные признания, причём при мне, столь же удивляло, как и пугало.

Рэм опять заявил, что армия ведёт кампанию, чтобы свести варианты для президента к тому, чего хочет МакКристал. Сидя внутри, я проигнорировал его и вернулся к вопросу, который, как я знал, был у президента на уме — зачем нужно дополнительно 40 тыс. солдат, если мы хотим сузить рамки миссии. Я сказал, что начальный этап каждого варианта, исключая чистую борьбу с терроризмом, — это погашение импульса Талибана и уничтожение его потенциала. (Стратегия контртерроризма сама по себе не позволяет  этого достичь). Президент заметил, что Административно-бюджетное управление сообщило ему, что 40 тыс. дополнительных солдат будут стоить дополнительные 50 миллиардов долларов и более в год, в результате стоимость всех этих усилий за десять лет может составить триллион долларов. Каковы будут последствия этого для дефицита бюджета, инвестиций в оборону и так далее? — спросил он. Затем он свернул встречу, сказав, что хочет принять решение до своего турне по Азии (которое должно было начаться 12 ноября). 

После совещания Рэм позвонил мне, чтобы извиниться за слова о «кампании», но я снова сказал, что президент чувствует себя загнанным в угол всеми этими статьями в прессе, включая и вышедшую примерно в тот же день о военной игре в министерстве обороны, которая якобы показала, что план вице-президента не сработает. Я сказал Рэму, что до этой истории военные молчали относительно моего публичного предостережения давать советы только в частном порядке, но это не относится к людям в Белом доме. Он согласился: «Я знаю, я знаю».

В тот же день ко мне пришёл Джонс, чтобы поделиться своими опасениями насчёт плана МакКристала. Во время совещания в Ситуационной комнате он был совершенно спокоен. Он сказал: «Мысль о 100 тыс. американских солдат в Южном командовании и Восточном командовании потрясает меня до глубины души. Тут чего-то не хватает, связующего элемента, который удерживает всё это вместе. Где план для всего Афганистана, включая роль НАТО?»  Его беспокоила также негибкость военных — либо 40 тыс. солдат, либо ни одного. Джим сказал, что виноватым в несогласиях считают Маллена и что его «реальные проблемы есть кое с кем в Белом доме», хотя и не обязательно с президентом. Я снова просмотрел свои привычные заметки. Я ответил, что утверждения о некоей организованной кампании смехотворны, что заявление МакКристала в Лондоне было неточным ответом на вопрос, и что Майк признал, что его заявление  на слушаниях во время его утверждения  в конгрессе было ошибкой. Я сказал, что, по моему мнению, атмосфера в Белом доме становится токсичной, особенно со стороны Донилона, который охарактеризовал Маллена и военных как «ослушников» и «бунтовщиков». Меня разозлило, что кто-то, никогда не служивший в армии и ни разу не побывавший в Афганистане критикует боевых командиров за такие вещи, как, например, почему в каких-то местах не было вертолётов. Джонс согласился, что должен был «поставить Тома на место».

На следующий день запахло жареным в другом месте. Примерно тремя неделями ранее президент сказал мне, что хочет поговорить с глазу на глаз с заместителем председателя Комитета начальников штабов Картрайтом, чтобы узнать его личную точку зрения на то, как продвигаться  вперёд в Афганистане. Я сказал ему, что если это станет известным, то Маллен почувствует, что под него копают. Я посоветовал Обаме никому больше об этом не говорить и предложил встретиться с  Картрайтом в субботу в загородной резиденции. Встреча состоялась во вторник 20 октября, когда я находился в Японии. О встрече знали несколько человек из Белого дома.  Маллен не знал. Где-то через неделю Джонс рассказал об этой встрече Майку.

В тот же день Майк пришёл ко мне, чувствуя себя преданным Джонсом, Картрайтом и, возможно, мной. Ему казалось, что состоявшаяся встреча показала недоверие к нему со стороны президента. Он спросил, почему президент просто не сказал ему о том, что хочет встретиться с Картрайтом (который дал обещание держать всё в секрете). Майк сказал, что Картрайт чувствует, что его репутация подмочена и думает, удастся ли ему удержаться надолго. Я думал, что Майк может подать в отставку. Я рассказал о причинах встречи и своих опасениях.  Я признал, что, вероятно, совершил ошибку, дав совет президенту, и мне следовало рекомендовать ему быть откровенным с Майком. Затем Маллен спросил, как ему вести себя со мной, и я сказал ему, что не хотел бы быть министром, если он не будет моим партнёром, что я ему полностью доверяю и ужасно себя чувствую в связи со всем этим эпизодом. Я добавил, что президент поставил всех нас троих — Маллена, Картрайта и меня — в ужасное положение. Мы с Малленом согласились, что каждый из нас должен был поговорить с президентом наедине.

Майк хотел внести ясность по вопросам о так называемой «кампании» со стороны военных, доверия к нему президента и общую точку зрения Белого дома на военных.  Несколькими неделями раньше президент «дал нам взбучку», как выразился Муллен, за публичные заявления со стороны военных. Обама сказал: «Что касается Афганистана, мой рейтинг будет выше, если я оспорю политику военных в отношении Афганистана». Это явно обеспокоило Майка (как и меня), поскольку предполагало, что мы в разных командах. После нашего совещания я позвонил Рэму и попросил о 15-минутной встрече наедине с президентом на следующий день. Я сказал, что речь пойдёт о личном деле, но не о моём. Рэм спросил: «Майк?» Я ответил: «Да».

Я рассказал Обаме о своём разговоре с Малленом и его тревоге, что президент потерял к нему доверие. Я сообщил также, что Картрайт чувствует, что ему будет трудно оставаться сейчас на своём посту. Я признался президенту, что дал ему плохой совет. «Мне следовало бы посоветовать Вам действовать и встретиться с Катрайтом, но сначала позвонить Майку». Президент ответил, что он тоже мог бы справиться с этим и получше и что, возможно, он недостаточно учитывал правила этикета среди военных, потому что никогда не служил. Но «Я хочу, чтобы я мог говорить с кем угодно из военнослужащих как главнокомандующий», — сказал он.  Я ответил, что делаю как раз это на каждом посту и базисе без существующей вертикали подчинения. Я сказал ему, что Майк хочет после нашего регулярного совещания сегодня днём остаться с ним для личной беседы. Обама сказал, что он даст Майку полные заверения в доверии, но также повторит свою уверенность, что комментарии военных лишили его выбора в отношении Афганистана. Позднее Майк рассказал мне, что у них состоялся хороший разговор и атмосфера разрядилась. 

Этот эпизод служит напоминанием о том, что люди на самом высоком правительственном уровне, крутые и опытные люди, привыкшие к тяжелым ударам политической жизни на вершине в Вашингтоне, по-прежнему являются людьми. У всех нас в той или иной степени есть уязвимости, неуверенность и чувствительность. Все ненавидят критические статьи в прессе, которые ставят под сомнение наши мотивы, честность или компетентность. Все, в том числе закалённые старшие офицеры и министры обороны, нуждаются в случайном похлопывании по спине или жесте поддержки. И как бы мы ни были независимы и влиятельны, нам нужно знать, что мы доверяем нашему боссу, особенно когда он является президентом Соединённых Штатов.

К началу ноября мы сосредоточились на трёх вариантах: 20 тыс. солдат дополнительно (половина для борьбы с терроризмом, половина для обучения афганских сил безопасности), предложение вице-президента; Вариант 2, предложение МакКристала о дополнительных 40 тыс. солдат; и «Вариант 2А», мой альтернативный вариант о 30 тыс. с побуждением наших союзников прислать ещё от 5 до 7 тыс. солдат. Позднее будет много написано о негодовании Пентагона по поводу Картрайта, помогающего Байдену и его штабу выработать план, альтернативный варианту МакКристала. Для Маллена, Петреуса, МакКристала и прочих это, вероятно, так и было. У меня с этим проблем не было. Единственным моим опасением было то, что, по своему обыкновению, Картрайт почти ничего не рассказывал о том, что делает, ни с высокопоставленными гражданскими чиновниками (включая временами и меня), ни с военными из Пентагона, что не шло на пользу делу.

Позднее в ходе наших обсуждений мы занялись важным вопросом о том, насколько быстро дополнительные войска могут быть переброшены в Афганистан. Первоначальный план военных предусматривал развёртывание в срок более года. Президент вежливо указал, что это вряд ли можно назвать «волной», способной сбить импульс. Он спросил Петреуса, сколько времени заняла переброска «волны» в Ирак.  Около шести месяцев, ответил Петреус. Обама решил, что переброску войск в Афганистан нужно значительно ускорить. Военное командование в конечном счёте согласилось перебросить туда войска к концу августа 2010 года — кошмар с точки зрения логистики, но им это удалось. 

Как долго будут оставаться там войска «волны»? Военные говорили, что районы, очищенные от талибов, будут готовы к передаче под ответственность правительственных сил безопасности Афганистана в течение двух лет. Поскольку первые морские пехотинцы прибыли в Гильменд для борьбы с Талибаном летом 2009 года, президент захотел начать вывод войск «волны» с июля 2011 года. Я выступал против какого-либо установления точных сроков в Ираке, но поддержал сроки, предложенные президентом для Афганистана, поскольку считал, что требуются какие-то решительные шаги, чтобы заставить Карзая и афганское правительство принять на себя ответственность за обеспечение безопасности собственной страны. Я согласился и с двухлетним прогнозом военных. Я хорошо знал, что мы не говорим о передаче к июлю 2011 года по всей стране, а, скорее, о начале процесса, который будет охватывать район за районом или провинцию за провинцией. Следовательно, для меня была приемлемой дата «в зависимости от условий» для начала сокращения сил «волны». Тем, кто говорил, что мы приглашаем талибов просто затаиться до тех пор, пока мы не уйдём, я говорил, что это только даст нам больше возможностей для достижения наших целей. 

С практической точки зрения возможность определить дату начала вывода «волны» давала Обаме нечто, с чем можно работать, чтобы убедить и общественность, и Конгресс, что он не склонен вести войну в Афганистане неопределённо долго. Большинство демократов и растущее число республиканцев в Конгрессе испытывали всё больший скепсис в отношении войны и расходов на неё, как в человеческих жизнях, так и в деньгах.  Политика наращивания численности войск была бы действительно тяжёлой — точно так же, как в Ираке в начале 2007 года.    

Развязка наступила 6 ноября с сенсационной депеши от посла в Кабуле Эйкенберри, присланной Клинтон и в Белый дом и почти сразу же просочившейся в прессу.  Он категорически выступил против стратегии борьбы с терроризмом и увеличения вливания американских войск. Он заявил, что дополнительные войска противоречат «афганизации» и «цивилизации» миссии. По его мнению, Карзай неявляется адекватным политическим партнёром, мы переоцениваем способность афганских сил безопасности поддерживать безопасность, а наращивание численности войск только увеличит зависимость от нас афганских сил безопасности.

Он жаловался на отсутствие гражданского коллеги командующего ISAF (МакКристала) и говорил, что эту роль должен исполнять он, а не высокопоставленные представители ООН или НАТО. Эйкенберри рекомендовал, чтобы мы ещё в течение нескольких месяцев изучили ситуацию, прежде чем продвигаться с проектами развития.

Я полагал, что его рекомендации нелепы. Анализировать ещё несколько месяцев? Как осуществлять проекты развития без обеспечения безопасности? Депеша разорвала отношения между МакКристалом (и военным командованием) и Эйкенберри сразу и навсегда, как из-за её содержания, так и потому, что Эйкенберри ни разу не упомянул МакКристалу ни о своих взглядах, ни о депеше.  

В День ветеранов 11 ноября мы снова и снова мусолили имеющиеся варианты. На следующий день президент позвонил мне с Борта №1 по пути в Сингапур. Он сказал, что он остановился на отправке двух бригадных тактических групп и не рассматривает третью до лета 2010 года, когда он не увидит, что сделал Карзай и как идут дела у нас. Я убеждал его одобрить развёртывание всех трёх бригад для демонстрации решимости и облегчения планирования. Он смог бы затем «завернуть» третью бригаду, в зависимости от действий Карзая. Он ответил, что подумает над этим. Затем он спросил, задействованы ли где-нибудь 17 тыс. из первого эшелона, потому что они нужны для поддержки дополнительных 40 тыс. солдат. Можно ли какую-то третью бригаду выдвинуть для усиления второй? Что будет показателем прогресса? Можем ли мы ускорить наращивание или сокращение численности войск? Как мы должны относиться к объединению гражданского и военного компонентов? Он сказал, что поставит эти вопросы перед Советом национальной безопасности.

К концу разговора он спросил меня, как приспособить свои биологические часы к поездке в Азию. Я ответил: «Старый добрый способ — алкоголь и «Эмбиен»». Он рассмеялся и сказал, что уже откупорил бутылку «Джонни Уокера».

13 ноября я пригласил Эмануэля и Дэниса МакДоноу в свой офис, чтобы рассмотреть вопросы президента и убедиться, что министерство обороны и Совет национальной безопасности понимают их одинаково. Они привели с собой Льюта, а меня сопровождал Маллен. Рэм сказал мне, что мои слова об отправке трёх бригадных тактических групп привлекли внимание президента. Я ответил, что решение отправить три бригады будет похоже на то, будто президент просто поделил разницу между нулём и четырьмя, и что после двух месяцев обсуждений это решение будет охарактеризовано как «бесхребетное». Я был уверен, что когда представителей командования спросят в Конгрессе дать своё личное профессиональное мнение, они скажут, что двух бригад недостаточно.

Я не оставляю важные вопросы на самотёк. 14-го числа я позвонил Хиллари в Сингапур, рассказал ей о своём телефонном разговоре с президентом, объяснил, почему говорил о трёх бригадах и спросил, по-прежнему ли она это поддерживает. Она заверила в своей твёрдой поддержке и затем спросила: «А как Джонс?». Я сказал, что не знаю, что он занимает уклончивую позицию во всём этом деле.  Она согласилась. Я сказал ей, что позвонил, поскольку президент может принять решение во время поездки и она будет единственным твёрдым голосом в наличии. Она рассмеялась и сказала, что постарается.

Наше последнее совещания прошло 23 ноября с восьми до десяти вечера. Сцена была подготовлена двумя противоречащими друг другу документами. Документ Совета нацбезопасности рекомендовал президенту одобрить отправку двух бригад (около 20 тыс. человек, предложение Байдена) и отложить решение об отправке третьей до июля 2010 года. Маллен, напротив, написал президенту меморандум, который он послал Джиму Джонсу, в первом же предложении там подтверждалась необходимость 40 тыс. солдат; МакКристал был в той же мере непреклонен. Их упорное мнение разозлило Байдена, Джонса и СНБ и предвещало раскол между президентом и военными. Маллен путешествовал по Европе.  Когда я поймал его, то сказал, что думал, что он, Петреус и МакКристал согласились, что мой альтернативный вариант — 30 тыс. солдат плюс ещё войска от союзников — было работоспособным. Майк решил отозвать свой меморандум и переработать его. К счастью, я сказал Джонсу первоначальный меморандум Маллена президенту не передавать.

Совещание в тот вечер было простым и обошлось без драм. Маллен, Петреус и МакКристал были откровенны в своих высказываниях, но гибки, заверяя, что поддержат любое решение президента. Хиллари твёрдо поддержала подход МакКристала, а посол в ООН Сьюзан Райс, заместитель госсекретаря Штейнберг, Маллен, Картрайт, МакКристал, Петреус и я поддержали вариант «максимального рычага» (моя альтернатива). Байден, Донилон и Бреннан выступили против. Эйкенберри поддерживал наращивание войск, но относился скептически к тому, что борьба с повстанцами будет работать из-за недостатков афганского правительства. Эмануэль говорил главным образом о политической проблеме получения денег на организацию «волны» и влиянии этого на общественное мнение, о здравоохранении, дефиците и других программах. Он сказал, что получение одобрения Конгресса будет трудным.

27 ноября, на следующий день после Дня благодарения, президент позвонил мне домой, на Северо-запад; разговор был долгим. Он был доволен 30-ю тыс. с возможностью изменения этого числа «в пределах 10%» численности вспомогательных подразделений, но не согласен на 4500 солдат, не связанных с новым развёртыванием, требования о которых скапливались у меня на столе более двух месяцев. Он сказал, что настаивает на 37 тыс., что будет трудно «продать» на Холме и что это слишком близко к цифрам МакКристала, чтобы генерал понял, что ему дают другое количество и другую миссию. «Я устал от переговоров с военными», — сказал он.  Когда я выразил своё замешательство, сказав, что я месяцами откладывал эти требования в ожидании его решения, а сейчас я должен вытащить этих новых солдат «из-под полы», он ответил, что необходимых солдат может изыскать МакКристал: «Дуг Льют сказал мне, что  в Афганистане много тыловых сил и средств [солдат на вспомогательных ролях, в отличие от бойцов]». Он приказал мне вернуться в Вашингтон пораньше, чтобы встретиться с ним,  Малленом, Картрайтом и Петреусом, чтобы убедиться, что все они согласны с этим: «Если нет, я вернусь к варианту МакКристала об отправке дополнительных 10 тыс., в основном инструкторов». Мы согласились встретиться в 5 часов в воскресенье.  

Чтобы подготовиться к этой встрече, в субботу утром я провёл видеоконференцию с Мулленом и Картрайтом и поставил их в курс дела. «Стэн должен понять, — сказал я, — что в миссии произошёл сдвиг». Я повторил угрозу президента вернуться к варианту МакКристала, предусматривающем наименьшее число солдат. Я вышел из видеоконференции в уверенности, что всё в порядке, но беспокоился о том, что на следующий день скажет МакКристал.

В этот день я пожаловался Джонсу, что в решении Совета национальной безопасности для президента делается попытка установить жёсткое ограничение численности войск, в частности на отклонение на 10%, которое президент мне дал. Я сказал ему, что они должны записать в своём решении точно то же, на чём мы с президентом согласились. Джонс сказал, что думает, президент просто забыл о них при встрече с помощниками в пятницу. Далее он сказал, что «эти парни — Эмануэль, Аксельрод, Донилон и МакДоноу — действительно старательно стараются раскачать лодку». Он сказал, что во время совещания был в изоляции.

В тот же день я получил известие, что воскресная встреча в с президентом перенесена на девять тридцать утра, поэтому мне понадобилось бы всю ночь лететь с Западного побережья, чтобы на неё успеть. Я увидел в этом интриги Совета нацбезопасности и сказал своим сотрудникам: «Передайте им, пусть идут к…. Мы с президентом договорились на пять часов, к этому времени я там и буду. Если они явятся к девяти тридцати, будут совещаться без министра обороны». Встречу опять передвинули на пять вечера.

Это совещание в Овальном кабинете не было похоже ни на одно из тех, на которых мне приходилось бывать. Присутствовали Обама, Байден, Маллен, Картрайт, Петреус, Эмануэль, Джонс и я. Обама сказал, что собрал нас главным образом для того, чтобы ещё раз обсудить его решение с целью удостовериться, согласны ли с ним Маллен и Петреус и обязуются ли его соблюдать. Он сказал, что если это не так, то он вернётся к варианту МакКристала (10 тыс. солдат), за который выступает большинство его гражданских советников в Белом доме. Затем он прошёлся по комнате. Маллен и Петреус высказали то, что он хотел услышать. Эмануэль — что не удивительно — подчеркнул воодушевление политиков на Холме и опасность расхождения между президентом и военными. Джонс и Картрайт выступили в поддержку. Мне, конечно, было приятно услышать, что моё решение принимается.

Затем последовал обмен репликами, запечатлевшийся в моей памяти. Джо Байден сказал, что он выступал за другой подход и готов двигаться дальше, но военные «должны рассматривать решение президента как приказ». «Это приказ», — тут же сказал Обама. Я был шокирован. Мне ни разу не приходилось слышать, чтобы президент открытым текстом озвучивал своё решение как прямой приказ. Имея дело с американскими военными, это было совершенно необязательно. Как министр обороны, я никогда не издавал «приказов», чтобы что-то сделать; не слышал я и о том, чтобы это делали командиры. Бывший председатель Комитета начальников штабов Колин Пауэлл в своей книге «У меня это сработало» (It Worked for Me) пишет: «За тридцать пять лет моей службы я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь говорил: «Это приказ». А сейчас, когда я думаю об этом, то полагаю, что ни разу не слышал, чтобы кто-то это произносил». «Приказ» Обамы,  отданный по наущению Байдена, с моей точки зрения, продемонстрировал полное незнакомство их обоих с американской военной культурой. Этот приказ был излишним и оскорбительным, что свидетельствовало о глубоком недоверии Белого дома Обамы к военному руководству страны.

Джим «Хосс» Картрайт объясняет что-то сложное

Джим «Хосс» Картрайт объясняет что-то сложное, используя ноутбук. Свет понимания не озаряет лица слушающих его — моё, вице-президента Джо Байдена и президента Обамы.

О наращивании численности войск («волне») Обама объявил 1 декабря в Вест-Пойнте. Его сопровождали Клинтон, Маллен, Джонс и я.

В конце концов, я почувствовал, что за всю мою карьеру эти споры по важному вопросу национальной безопасности более чем какие либо другие инициировались людьми из Белого дома и внутриполитическими соображениями. Политические функционеры президента хотели, чтобы все знали, что Пентагон не добьётся своего. Джонс рассказал мне, что Дэвид Аксельрод для этой цели работал с прессой. Думаю, что Обама делал правильные вещи в отношении национальной безопасности, но казалось, что везде присутствует политический расчёт.

После объявления, сделанного президентом, я записал для себя: «Мне действительно противно от этого процесса, я устал от политики, перевешивающей национальные интересы, от аппаратчиков Белого дома, перевешивающих команду национальной безопасности и от мелочной опеки со стороны Совета национальной безопасности (Донилона и Льюта). Май 2010 года намного вероятнее, чем январь 2011-го [речь о том, когда я уйду]. С меня довольно». Когда я писал это, я был разочарован важным процессом, который слишком долго затягивали.  

Хотя, справедливо говоря, национальные интересы всё-таки взяли верх над политикой, поскольку президент принял трудное решение, которое противоречило советам всех его политических советников и почти наверняка было наименее популярным из представленных ему вариантов с точки зрения его политических сторонников.

По зрелом размышлении я считаю, что все мы на самых высоких постах не надлежащим образом служили нашему президенту в этом процессе. Наша «команда соперников» позволяла личным чувствам и недоверию омрачать наше восприятие и рекомендации. Я считаю, к примеру, что моё мнение насчёт географически ограниченной борьбы с повстанцами в сочетании с наступательной борьбой с терроризмом и подрывными атаками спецназа против лидеров Талибана, с упором на расширение и подготовку афганских сил безопасности, на самом деле была довольно близка к тому, что имел в виду Байден. Разница в его и моих рекомендациях по наращиванию численности войск  была в общей численности — 83-85 тыс. и 98 тыс. военнослужащих. Его цифры были выше, чем требовалось для борьбы с терроризмом, а мои были слишком недостаточны для полностью обеспеченной ресурсами стратегии борьбы с повстанцами.

Агрессивные, подозрительные и подчас снисходительные и оскорбительные вопросы к нашим военным руководителям — особенно со стороны Донилона, Льюта и других аппаратчиков Белого дома — заставляли их занимать чрезмерно оборонительную позицию, усиливая их нежелание идти на компромисс. Недоверие Белого дома и неприязнь к Холбруку, а также озабоченность Льюта военной составляющей способствовали недостаточному вниманию к гражданской компоненте усилий в Афганистане. Соперничающие команды выдвигали президенту альтернативные варианты, которые были гораздо более чёрно-белыми, чем оправдано. Более коллегиальный процесс, такой, в котором пытаются определить точки соприкосновения, а не обострять разногласия, имел бы более гармоничное завершение и меньше повредил бы взаимоотношениям между военными и главнокомандующим. 

Ответственность за нахождение взаимопонимания и формирование соответствующих обсуждений ложилась, естественно, на советника по национальной безопасности Джима Джонса. Считалось, что аппарат национальной безопасности — это «беспристрастный посредник» в процессе принятия решений. В случае с дебатами по Афганистану это было не так. Мнения Джонса, и даже ещё более твёрдые мнения его заместителя, Тома Донилона, а также Льюта делали Совет нацбезопасности пристрастным, а не нейтральным участником, нанося ущерб расколом государственных структур на Белый дом и Совет по нацбезопасности с одной стороны, и министерство обороны и Госдепартаментом с другой.

Мой гнев и разочарование сотрудниками Белого дома и Совета нацбезопасности во время этого процесса заставили меня больше защищать  военных и активнее отстаивать их позицию, чем мне следовало бы. Оглядываясь назад, считаю, что мог бы сделать больше для сглаживания их разногласий. Довольно рано в ходе процесса, после того как я на совещании руководителей заговорил о более ограниченной миссии в Афганистане, Байден за столом совещания прислал мне записку со словами: «То, что Вы обрисовали, это то, что я пытаюсь сказать».   Как-то той осенью мы вместе позавтракали в его резиденции, чтобы обсудить дела, но я мог бы чаще встречаться с ним лично, чтобы найти общий язык.  Не думаю, что мы согласились о количестве дополнительных войск, но думаю, что мы могли бы довольно близко сойтись по вопросу стратегии; одно это помогло бы избежать множества острых споров.

Раскол по афганской политике сохранится до конца моего пребывания на посту министра обороны. Байден, Льют и другие чиновники из Белого дома, выступавшие против принятого решения, собирали весь негатив о событиях в Афганистане и использовали его, чтобы убедить президента в том, что они были правы, а военные неправы. Это началось ещё до того, как первый солдат «волны» прибыл в Афганистан.

В разгар наших дебатов по Афганистану трагедия, произошедшая у нас дома, стала ярким  напоминанием о тех сложных опасностях, с которыми мы столкнулись. 5 ноября майор Нидал Малик Хасан напал на своих однополчан, убив 13 человек и ранив ещё 29 во время перестрелки в Форт Худ, Техас. Это было самое тяжёлое подобное нападение на военную базу в Соединённых Штатах за всё время. Хасан выражал экстремистские исламистские взгляды и контактировал с имамом Анваром Аль-Авлаки, сторонником экстремистского насилия из Йемена. Нападение Хасана на своих однополчан было тревожным звонком для военных, чтобы те присмотрелись к своим рядам и особенно задали вопрос, почему выражение Хасаном экстремистских взглядов привлекло так мало внимания. Президент красноречиво выступил во время поминальной службе в Форт Худе.  

Перед этой службой я встретился поочерёдно с каждой семьёй, чтобы выразить своё сочувствие и соболезнования. Отец одной жертвы, специалист Фредерик Грин, пригласил меня на похороны его сына в Маунтин-Сити, штат Теннесси. С тех пор как я стал министром, я хотел присутствовать на похоронах погибших героев в их родных городах, но не делал этого из-за беспокойства, что моё присутствие будет отвлекать и станет вторжением в частную жизнь семей. Я решил принять приглашение мистера Грина. Маунтин-Сити, городок с населением около 2400 человек, находится в дальнем северо-восточном уголке штата. Ближайший аэропорт расположен недалеко от Бристоля, штат Теннесси, примерно в часе полёта от Вашингтона.

Я прилетел туда 18 ноября с двумя сопровождающими (и всегда присутствующей личной охраной). Я не взял ни сотрудников, ни журналистов. Мы проехали три горных хребта, чтобы добраться до города. Флаги, казалось, свисали с каждого здания. Было много плакатов, отдающих признание жизни и жертве специалиста Грина. Мы проехали через Моунтин-Сити в селение, до баптистской церкви Бейкерс Гэп, простой, но живописной деревенской церквушке. Было ветрено, холодно и дождливо. Служба проходила на церковном кладбище на прилегающем холме. Я встретился с семьёй наедине в церкви, а затем занял своё место у могилы под похоронным шатром. Жена Фреда Грина и две его юных дочки сидели прямо передо мной. Когда шла служба, перед моим внутренним взором проходили другие кладбища в бесчисленных городках по всей Америке, где семьи и друзья похоронили своих сынов, которые всем рискнули и всё потеряли. Когда служба закончилась, я пожал руки почётному военному караулу и пустился в долгий обратный путь в аэропорт.  

Чуть более двух недель спустя, когда я подписал приказ о развёртывании, направив первые 17 000 военнослужащих в Афганистан, мои мысли возвращались к этому мрачному склону холма в Маунтин-Сити.


Google+