Долг. Военные мемуары министра. Глава VI

Хорошая война, плохая война

В лагере морской пехоты. Я посетил его, чтбы увидеть, как тренируются те, кому предстоит отправиться на войну.
В лагере морской пехоты. Я посетил его, чтбы увидеть, как тренируются те, кому предстоит отправиться на войну.

К осени 2007 года непопулярная война в Ираке – «плохая война», «война случайностей»  – пошла лучше.

Однако война в Афганистане – «хорошая война», «необходимая война» – хотя и продолжала наслаждаться сильной двухпартийной поддержкой в Вашингтоне, но на местах шла всё хуже.

Политика в Вашингтоне вокруг двух войн и расстраивала и злила президента Буша. На встрече с Комитетом начальников штабов и со мной 10 мая 2007 в «танке» он сказал:

«Многие в Конгрессе не понимают военных. Афганистан – хорошо. Ирак – скверно. Грязное дело».

Война за устранение Талибана от власти в Афганистане и за устранение аль-Каиды началась благоприятно менее чем через месяц после нападения на США  9 сентября 2001 года. Через несколько недель Талибан потерпел поражение, а руководители его вместе с аль-Каидой ушли через границу в Пакистан. 5 декабря 2001 года неофициальной группой афганских племенных и политических лидеров был выбран Хамид Карзай и полгода занимал пост председателя «временной администрации». В июне 2002 года он был избран большой ассамблеей (лойя джирга) временным президентом на два года, затем в октябре следующего года он был избран на полный пятилетний срок. С самого начала Карзай обладал мощной поддержкой США и международного сообщества, которые стали помогать ему и его правительству распространить власть и эффективное национальное управление за пределы Кабула. Когда я стал министром, у США в Афганистане было около 21 000 войск, а у НАТО и партнёров по коалиции совместно 18 000 войск.

В разговоре с Бушем в начале ноября 2006 года я заметил, что, основываясь на прочитанном мною, думаю, что войной в Афганистане пренебрегают. Я сказал, что слишком много внимания уделяется сильному центральному правительству в стране, в которой такого фактически никогда не было, и слишком мало внимания – улучшению управления, безопасности и службам на уровне провинций и районов, в том числе и лучшему использованию местных афганских племенных лидеров и советов. В первую поездку в Афганистан в январе 2007 года я быстро пришел к выводу, что, как и в Ираке, с самого начала мы недооценили гибкость и решительность наших противников и не сумели приспособить нашу стратегию и ресурсы к изменению положения в худшую сторону. Пока мы были заняты Ираком между 2002 и 2005 годами, Талибан восстановился в западном Пакистане, в южном и восточном Афганистане. Расквартировавшийся и действующий в пакистанских городах, в том числе Пешаваре и Кветте фактически вопреки пакистанскому правительству, Талибан восстановился после поражения и снова стал серьёзной боевой силой. Он получил бесценную, пусть и неумышленную помощь из-за «разрежённости» присутствия афганского правительства за пределами Кабула – Карзай считался мэром Кабула – и коррупции и некомпетентности слишком многих афганских чиновников всех уровней в провинции.

Первое значительное столкновение американцев с возродившимся Табибаном произошло в восточном Афганистане 28 июня 2005 года, когда четверо «морских котиков» были атакованы из засады, а посланный им на помощь вертолёт с подкреплением из морпехов и спецназа был сбит. Трое «котиков» погибли на месте, а ещё шестнадцать американских военнослужащих – в вертолёте. Один из троих «котиков», лейтенант морской пехоты Майкл Мерфи посмертно был награждён за героизм почетной медалью Конгресса. Потери американцев в тот день стали самыми серьёзными в единичном столкновении афганской войны и сигналом, что Талибан вернулся. Следующей весной, в 2006 году, Талибан повысил частоту нападений и на юге, и на востоке Афганистана. Им ещё помогло и заключенное президентом Пакистана Первезом Мушарафом соглашение с некоторыми племенами на границе – он поклялся удерживать пакистанские войска вне территорий этих племён до тех пор, пока они препятствуют аль-Каиде и Талибану действовать на своих землях. Напрасное соглашение обеспечило Талибану в тех районах зону безопасности. «Весеннее наступление» Талибана характеризовалось политическими и религиозными террором, убийствами учителей и сожжением школ, стрельбой по рабочим, строящим дороги, и другими актами намеренного насилия. В опустошении, производимым Талибаном, приняли частие и другие экстремистские группы, в частности возглавляемая Гульбеддином Хекматияром (которому мы поставляли оружие, когда он сражался с Советами) и Джалалуддином Хаггани.

К концу 2006 года командующие США в Афганистане говорили прессе, что количество нападений Талибана выросло на 200% в сравнении с декабрём прошлого года, и что после соглашения Мушарафа с племенами в начале сентября, количество нападений выросло на 300%. Военные сообщали, что подрывы самоубийц выросли с 27 в 2005 году до 139 в 2006-м, количество взрывов на дорогах за тот же период выросло с 783 до 1677, число непосредственных нападений с применением стрелкового оружия, гранат и другого оружия выросло с 1558 до 4542. 2006 год стал самым кровавым. Когда я стал министром, война в Афганистане, как и в Ираке, явно шла в неверном направлении.

Признав ухудшение ситуации ещё до моего назначения министром, президент Буш приказал увеличить количество американских войск с 21 000 до 31 000 в течение двух лет – он назвал это «тихой волной». Он также удвоил финансирование на восстановление, увеличил количество военно-гражданских команд (восстановления провинций), выполняющих проекты по улучшению повседневной жизни афганцев, одобрил увеличение афганской армии и приказал направить больше гражданских американских специалистов в Афганистан, чтобы помочь министрам в Кабуле стать более эффективными (и менее коррумпированными). Буш поощрял наших союзников больше работать в этих областях и снизить количество «национальных оговорок», которые ограничивали эффективность их войск.

Таким был фон моего первого визита в Афганистан в середине января 2007, менее чем через месяц после принесения присяги. Как и в первой поездке в Ирак ко мне присоединился генерал Пейс. Мы приземлились почти в полночь и направились в составе кортежа бронированных автомобилей на основную базу США в Кабуле, Кемп Эггерс. Повсюду был снег и лёд, температура была около двенадцати градусов. Мое жилище в Бэдер Хаус состояло из маленькой тускло освещённой спальни на втором этаже, причём кровать, кушетка, мягкое кресло, стол и  портьеры выглядели так, словно их вытащили из старого общежития колледжа. Сотрудники разместились в одной комнате с четырьмя двухъярусными кроватями. Все мы понимали, что ещё «отлично устроились» по сравнению с нашими военными, и никто не жаловался.

В первое же утро я встретился с нашим послом, Рональдом Ньюманном, затем со старшим американским командиром генерал-лейтенантом Карлом Эйкенберри, затем с другими американскими командирами, и наконец с командующим Международных сил содействия безопасности  (коалиции с доминированием НАТО) британским генералом Дэвидом Ричардсом. От всех я слышал согласованное мнение: восстание Талибана разрастается, большую проблему представляют их надежные прибежища в Пакистане, весна 2007 будет ещё более жестокой, чем в прошлом году и нужно больше войск. Мне говорили, что страны НАТО не направили обещанные 3500 военных специалистов, и Эйкенберри – которые должен был смениться менее чем через неделю после моего визита – попросил продлить присутствие батальона 10 горнострелковой дивизии (около 1200 человек) на время весеннего наступления.

Я сказал Эйкенберри, что если он считает, что нужно больше войск, я готов рекомендовать такой курс действий президенту. В то же время Пейс прояснил, что дополнительные войска для Афганистана увеличат напряжение американских войск, по крайней мере, в краткосрочном плане. Если я сказал, что хотел бы удержать инициативу и не позволить Талибану перегруппироваться, то Пейс указал на огромную проблему. Несмотря на наращивание численности войск в Ираке да 160 000, армия и морпехи не имели там резервов боеспособности. Мое намерение при вступлении в должность состояло в том, чтобы дать нашим командирам в Ираке и Афганистане всё необходимое для успеха. Во время этого первого визита в Афганистан я понял, что не смогу обеспечить это сразу и тут, и там.

Днём в вертолёте мы направились на восток, через покрытые снегом горы на передовую базу Тиллман, расположенную на высоте около 6000 футов в восточном Афганистане, всего в нескольких милях от границы с Пакистаном и вблизи главного маршрута проникновения Талибана. Когда мы приземлились, я не мог не отметить, что чуть более 20 лет назад, будучи заместителем директора ЦРУ, я бывал на пакистанской стороне границы, глядя на Афганистан и ведя дела с теми самыми людьми, с которыми мы теперь воюем. Это стало ярким напоминанием нашей ограниченной способности заглянуть в будущее или предсказать неумышленные результаты наших действий. Именно это заставило меня стать крайне осторожным в отношении направления войск в новые районы.

Встретил меня капитан Скотт Хорриган, командир базы Тиллман, который всё мне показал. Его бойцы несли службу вместе с около 100 афганскими солдатами на этом укрепленном передовом блокпосту в горах, названном в честь капрала Патрика Дэниэла Тиллмана, профессионального футболиста, который поступил на службу и был убит в Афганистане, попав под огонь своих войск в 2004 году. Пешая прогулка по снегу, скалам и грязи напоминала мне дома, сколь многое мы требуем от молодых офицеров и солдат на этих изолированных блокпостах. Капитан Хорриган контролировал строительство дороги, вёл переговоры с местными советами племён, тренировал афганских солдат – и воевал с Талибаном. Его база по меньшей мере раз в неделю подвергалась ракетному и миномётному обстрелу. Размах его ответственности и то, как он это всё описывал и проводил, меня поразила. Я подумал, что ответственность, лежащая на этом молодом капитане, и власть и независимость, которыми он распоряжался, сделает возвращение к жизни в гарнизоне – не говоря уж о мирной жизни – крайне сложным. Спокойная компетентность, навыки и отвага, которые он сам, его первый сержант и их люди проявили, вселили в меня уверенности, что мы можем восторжествовать, если у нас будут правильная стратегия и соответствующие ресурсы больше, чем любые брифинги в штаб-квартире.

Из-за резкой смены обстановки и обстоятельств в тот вечер я впервые встретился с президентом Карзаем в президентском Дворце, в Кабуле. Карзай своим положением – и своей жизнью – был обязан американской поддержке, но он был по большей части лидером пуштунов и афганским националистом. Соответственно, недоверие и нелюбовь к британцам, которые, как хорошо известно, потерпели неудачу в умиротворении Афганистана в девятнадцатом веке, были у него в крови. В последовавшие четыре с половиной года я много раз встречался с ним, зачастую один на один, при каждом следующем визите. Мы могли говорить друг с другом вполне искренне. Его жена родила сына за несколько дней до моего первого визита, и на следующих встречах я всегда спрашивал о мальчике, которым он очень гордился. Хотя вести дела с Карзаем бывало невероятно трудно и сводило с ума, особенно тех, кому это приходилось делать ежедневно, я быстро осознал важность действительно его слушать – что слишком многие из моих американских коллег, включая послов во время моего пребывания на посту министра, делали крайне редко – поскольку он не скрывал своих озабоченностей. Задолго до того, как такие проблемы, как жертвы среди гражданского населения, действия частных военных подрядчиков, ночные рейды и использование собак при патрулировании переросли  в отвратительные публичные споры между Карзаем и международной коалицией, и он поднимал эти вопросы в частном порядке. Мы слишком медлили с восприятием этих сигналов и реагировании на них. Карзай знал, что ему нужна коалиция, но он был крайне чувствителен к действиям, которые могли бы разгневать афганское общество, подорвать терпимость к присутствию иностранных войск в стране и плохо повлиять на его образ в глазах сограждан. «Я знаю, у меня много пороков, – однажды сказал мне Карзай, – но я понимаю свой народ».

Полностью зависимый от щедрости и защиты иностранных правительств и войск, он был исключительно чувствителен к любым иностранным действиям или комментариям, которые демонстрировали неуважение к суверенитету Афганистана, его гражданам или к нему самому. Особенную аллергию вызывала у него иностранная критика его или его семьи, особенно по вопросу коррупции. Он усердно следил за иностранной прессой (или его сотрудники) и однажды показал мне критическую статью о себе в The Irish Times. Я про себя подумал – кто, черт возьми, читает The Irish Times за пределами Ирландии? Но слишком часто в администрациях Буша и Обамы американские чиновники не могли взвешивать критику высказываний Карзая, – сколь частых, на каком уровне, и были ли они сказаны частным образом или официально. В результате это делало отношения более сложными, чем это было необходимо.

Я вернулся из поездки в январе 2007 года с решимостью обеспечить увеличение численности американских войск, попытаться убедить наших союзников в НАТО обеспечить то же самое и посмотреть, не можем ли мы лучше сотрудничать с пакистанцами на границе. Относительно моих шансов на успех оптимизма я не испытывал.

Найти больше американских войск было проблемой. Во время поведения «волны» наращивания в Ираке наши наземные силы оказались слишком растянуты. Выражение, которое я часто слышал от старших офицеров при обсуждении этого вопроса – «мы выпрыгнули из штанов», то есть больше ничего не сделать. Считая, что очень важно ослабить наступление Талибана весной 2007 года, через несколько дней после возвращения в Вашингтон я рекомендовал – и президент это одобрил – продлить пребывание батальона 10 горнострелковой дивизии ещё на 120 дней, как и запрашивал Эйкенберри. Я попросил президента одобрить ускорение размещения подразделений 82 воздушно-десантной дивизии. Вместе это дало приблизительно ещё 3200 американских солдат, и их число дошло до 25 000, самая высокая численность контингента до сих пор. Я не мог направить больше войск до конца 2007 года из-за наших обязательств в Ираке. У командиров был ещё невыполненный запрос к НАТО о 3500 дополнительный специалистов для афганской армии и полиции.

Президент Буш был весьма чувствителен в заботе о том, чтобы война в Ираке – и «волна» – удерживала или отвлекала нас в Афганистане. Это был постоянный источник его недовольства Майком Мулленом, чьи публичные выступления заставляли предполагать именно это. В конце сентября президент выразил мне своё неудовольствие, заявив, что Муллен в интервью высказался о том, что Ирак был «расстройством». И ему не понравилось повторяемая Мулленом характеристика Конгресса, что «в Ираке мы делаем то, что должны. В Афганистане мы делаем то, что можем». Майк описывал реальность, как бы политически она не была неудобна, но именно публичные выступления вроде этого, я думаю, заставили президента задуматься, будет ли Муллен продолжать поддерживать усилия в Ираке при новом главнокомандующем.

Нам было необходимо убедить союзников по НАТО делать больше. Как я раньше говорил, я присутствовал на своей первой встрече министров обороны НАТО в Севилье в начале февраля 2007 года, где попросил европейцев направить войска, специалистов и вертолёты, которые они обещали. Я давил на них, чтобы они сняли ограничения на виды миссий, которые их силы могли предпринимать.  Я говорил, что важно, чтобы весеннее  наступление в Афганистане стало «наступлением альянса». Несколько министров, в том числе мой немецкий коллега Франц Йозеф Янг, считали, что в Афганистане необходим более «сбалансированный, всеобъемлющий» подход, и что альянс должен сфокусироваться больше на экономических и восстановительных мерах, чем на раздувании войск. Этот припев я и далее слышал постоянно. Однако такой любимый европейцами подход выглядел во многом, как построение государства, работой в Афганистане на десятилетия, а не миссией, выполняемой в середине войны. Европейцы, особенно те, кто размещался на более мирных востоке и севере Афганистана – хотели сконцентрироваться на очень широкой долгосрочной миссии, поскольку среди администраций Буша и затем Обамы росло ощущение, что нам надо ограничить наши цели тем, что мы реально можем достичь за то время, что уставший от войны и всё более нетерпеливый американский народ нам даст. Никто и никогда не обращал особого внимания на такое расхождение во взглядах между США и нашими союзниками в НАТО, ни на наших встречах, ни публично, но это был крайне значимый основной источник колебаний и разочарований.

Когда европейцы согласились взяться за миссию НАТО в Афганистане в 2006 году, они думали, что подписывают нечто похожее на миротворчество с оружием, как НАТО делало в Боснии, а не полномасштабное подавление восстаний. Их общество не хотело участвовать в войне и обладало крайне низкой терпимостью к жертвам, и большая часть правительств столкнулась с существенной политической оппозицией военному участию. Когда я надоедал европейцам и изводил их призывами сделать больше, то не переставал удивляться, что они были столь преданны поддержке миссии в условиях их внутренней политики, особенно в нескольких странах, где коалиционные правительства держались буквально на волоске. Самые тяжёлые сражения и самые крупные жертвы пришлись на те страны, что разместили войска на юге и востоке (США, Британия, Канада, Дания, Нидерланды, Австралия, Эстония и Румыния), но французы, немцы, итальянцы и испанцы в Афганистане участвовали тысячами. Получить больше войск, чтобы отважиться выйти из своих укреплённых базовых лагерей, было всё же проблемой. Со временем национальные отговорки исчезли, количество войск союзников постоянно росло и никто не отлынивал.

Я хотел заставить пакистанцев быть активнее: покончить с «зоной безопасности» и прекратить проникновение Талибана с той стороны границы. Как бы ни был для США важен Пакистан, и в Афганистане и во всем регионе, я там побывал лишь дважды, постольку быстро понял, что мой гражданский коллега ничего не понимал в военных вопросах (это было делом начальника штаба). Мой первый и единственно значимый визит состоялся 12 февраля 2007 года, приблизительно через три недели после первой поездки в Афганистан. Целью его была встреча с президентом Мушарафом, который тогда был и начальником штаба армии, чтобы понять, усилит ли он военные усилия Пакистана на афганской границе, особенно в преддверии весеннего наступления Талибана. Я говорил и необходимости для США, НАТО, Афганистана и Пакистана делать больше. Его ответ мы выслушали с отвращением. Международные СМИ и некоторые иностранные руководители представляли так, что все проблемы – от Пакистана, сказал он, но нам надо бросить вызов Талибану там, где он воюет, а это Афганистан. Он продолжил и сказал, что, по-видимому, только пакистанская разведка может поймать представителей Талибана и аль-Каиды высокого ранга, и что «Пакистан – жертва экспорта афганского Талибана». После того, как он рассмотрел планы контроля границы, лагерей беженцев и военных действий в Вазиристане (северо-западный Пакистан у афганской границы), мы прошли в маленький кабинет на частную встречу. Я отдал ему список действий, которые хотели бы, чтобы Пакистан предпринял, что их мы могли провести вместе и что США готовы предпринять в одиночку. Частным образом Мушараф признал неудачи и проблемы Пакистана на границе, но спросил меня, что может сделать один пограничник-пакистанец, если видит тридцать или сорок членов Талибана, двигающихся к афганской границе. Я ответил: «Вам стоит разрешить пограничнику предупредить нас, и мы устроим засаду». Он сказал: «Мне нравятся засады, нам нужно ежедневно их устраивать». Если бы так, подумал я.

Я просмотрел наш весьма специфичный список требований: захватить трёх названных лидеров Талибана и экстремистов, дать США расширенные полномочия предпринимать действия против отдельных лидеров Талибана и аль-Каиды и целей в Пакистане, ликвидировать лагеря повстанцев и террористов, закрыть штаб-квартиры Талибана в Кветте и Пешаваре, нарушить определённые главные маршруты проникновения через границу, усилить сотрудничество разведок и подтолкнуть решение Пакистана по мишеням, позволить наблюдательные полёты в Пакистане, установить совместные пограничные центры мониторинга с персоналом пакистанцев, афганцев и сил коалиции, улучшить сотрудничество по военному планированию и действиям в Пакистане. Мушараф сделал непроницаемое лицо и прикинулся, что всё воспринял всерьёз.  Хотя  пакистанцы в итоге разместили около 140 000 войск на границе с Афганистаном и понесли там тяжёлые потери, а на совместных центрах действий и приграничных постах безопасности появился некий умеренный прогресс, мы продолжали годами просить фактически о тех же самых действиях.

Реальная власть в Пакистане принадлежала военным, и в ноябре 2007 года Мушараф передал руководство армией генералу Ашфагу Парвезу Каяни. В тот момент я передал дела с Пакистаном Майку Муллену, который регулярно ездил в Пакистан общаться с Каяни.

Мне стало ясно, что наши усилия в Афганистане в течение 2007 года были значительно затруднены не только беспорядочными и чрезмерно амбициозными целями, но и смятением в командных структурах, замешательством в экономических и гражданских мерах поддержки и неясностью в том, как именно в действительности идет война.

Проблема военного командования была уже застаревшей, слишком много генералов высокого уровня в руководстве. Генерал армии США Дэн МакНейл заменил британского генерала Ричардса 1 февраля 2007 года на посту командующего сил ИСАФ в Кабуле. МакНейл стал первым американским четырёхзвездным генералом, посвятившим себя Афганистану. Он командовал всеми силами коалиции, которые включали в себя около трёх четвертей американских войск в стране. Поскольку он был в командовании НАТО, МакНейл отчитывался перед генералом армии США Джоном Крэддоком, в НАТО он был верховным командующим союзников в Европе. МакНейл командовал лишь половиной из 8 000 или 10 000 дополнительных войск США и другими войсками коалиции, направленными в Афганистан, которые в соответствии с операцией «Несокрушимая свобода», отчитывались отдельно перед трёхзвёздным генералом, а тот в свою очередь, отчитывался перед четырёхзвёздным командующим Центрального Командования в Тампе. Значительный процент сил специального назначения, действовавших в Афганистане, отчитывался перед ещё одним командиром, тоже в Тампе.

Такое хаотичное построение нарушало все принципы единства командования. И что ещё хуже, Крэддок и МакНейл не ладили друг с другом. Крэддок усердно охранял своё место в НАТО, когда бы я ни просил командующего ИСАФ собрать министров обороны на совещание, Крэддок не подчинялся, пока я не начинал настаивать. Я могу вспомнить лишь один случай за все мои годы на посту министра обороны, когда мне прямо не подчинялся старший военный офицер. Это было сразу после того, как генерал Стэн МакКристал был назначен командующим ИСАФ: я хотел, чтобы по дороге в Кабул он присоединился ко мне на совещании министров обороны НАТО, чьими войсками он должен был командовать, и сказать несколько слов. Я передал это через Крэддока. Мы сидели рядом на официальном ланче, и он передал мне записку с формальными возражениями против появления МакКристала перед министрами, заявив, что не считает это хорошим прецедентом. Я торопливо написал на этой записке «Принял во внимание. А теперь сделайте, как я сказал».

Я слышал об этих проблемах командования и контроля в Пентагоне от первого заместителя министра с Эрика Едельман, помощника министра Мэри Бет Лонг и Дуга Люта из Совета Безопасности во время поездок в НАТО и Афганистан. Я попросил Пита Пейса рекомендовать, как с этим разобраться, и он пришёл ко мне, возмущенный проблемами и политикой. Явная проблема была в том, что операция «Несокрушимая свобода» состояла не только в подготовке и снаряжении афганцев, но и в выполнении наших тайных («секретных») специальных операций. Европейцы, особенно немцы, считали, что мы заинтересованы в том, чтобы ввести всё под американское командование, втянуть их в Афганистан в рамках альянса, а затем самим захватить контроль. Они рассматривали это ещё и как попытку втянуть НАТО в тайные операции сил специального назначения, которые их общественность не поддерживала. Пейс пришёл к выводу, что – как выразился Крэддок – командование и контроль «отвратительны, но на местах срабатывают». На деле, это было не так. Эту проблему не удалось разрешить вплоть до лета 2010-го, почти через девять лет после начала войны.

В международной гражданской помощи и усилиях по восстановлению тоже царила неразбериха. Десятки стран, международных организаций и неправительственных организаций были вовлечены в попытки помощи афганцам в развитии эффективного правительства, улучшения инфраструктуры, укрепления экономики и выполнения гуманитарных проектов. Это было – и есть – огромным стремлением, что значительно усложнялось тем, что никто не знал, что именно делают другие. Каждая страна и организация работал только в своей области и по собственным проектам. Мало кто делился информацией о том, что работало, а что нет, было мало сотрудничества и фактически не было никакой структуры. Того хуже, приехавшие зачастую даже не информировали афганское правительство о том, что они делают, и тем более не спрашивали афганцев, какие проекты им нужны. Прямо говоря, это была не моя сфера ответственности, хотя исторически американские военные, с их ресурсами и организацией, традиционно выполняли в зонах военных конфликтов многие гражданские задачи. Но война была зоной моей ответственности, и если мы не могли правильно разобраться с гражданскими делами, наши шансы на достижение поставленных президентом задач снижались, если не становились призрачными.

Нужен был старший гражданский координатор, кто-то с широким мандатом на контроль всего экономического развития, управления, гуманитарных и прочих проектов, ведущихся в Афганистане, и ещё для работы с президентом Карзаем и его правительством, чтобы добавить этим усилиям больше структурности, логики и сотрудничества – со значительным афганским участием. Мы обсуждали это сначала на встрече министров обороны НАТО в Севилье в феврале 2007, затем несколько месяцев спустя. Я полагал, что координатором должен быть европеец, и, если возможно, имеющий мандат ООН, НАТО и ЕС, таким образом фактически охватывая все международные организации и страны, ведущие проекты в Афганистане. Эти усилия проводились вторым планом многие месяцы, при сильной поддержке со стороны Британии Пэдди Эшдауна, давнего члена парламента, который был высоким представителем в Боснии и Герцеговине с 2002 по 2006 год. США и другие союзники были готовы поддержать его главным образом потому, что британцы  сильно переживали за его назначение. Проблема была в том, что Карзай был знаком с ролью Эшдауна в бывшей Югославии. Карзай мне сказал во время моей поездки в Кабул в декабре 2007, что его кабинет выступает единогласно против Эшдауна в качестве старшего координатора, поскольку Афганистан «не заинтересован в вице-короле по развитию». Он сказал, что подозрительно настроен к Эшдауну из-за сообщений о его своеволии на Балканах. Карзай заявил, что хочет, чтобы масштаб роли координатора и его влияние были чётко определены, а его повестка ограничивалась большей координацией международной поддержки и лоббированием большей помощи.

В марте 2008 года норвежский дипломат Кай Эйде был назначен старшим гражданским координатором, действующим по мандату ООН. Эйде, который наладил хорошие отношения с Карзаем и мог с ним искренне говорить о весьма деликатных проблемах, часто с хорошими результатами, давал оценку текущей ситуации в Афганистане на каждой встрече министров обороны НАТО. Кай был искренен в оценке проблем, но обычно весьма оптимистичен относительно положения дел. Я хорошо его узнал и поддерживал его, потому он был со мной весьма прямолинеен. Учитывая бюрократию в ООН, уходили многие месяцы на получение дополнительных сотрудников, но говоря уж об исполнении его мандата. Вопреки всем усилиям Кая, структурированная международная помощь, на которую я рассчитывал, так и не сложилась, как и всё остальное в Афганистане, в том числе и многочисленные правительства.

Не менее сбивала с толку и попытка понять, достигали ли мы в Афганистане прогресса. Я был ужасно разочарован расхождением во взглядах разведчиков-аналитиков в Вашингтоне, которые почти постоянно выражали пессимизм, и гражданскими и военные на местах, в Афганистане, которые были намного более оптимистичны. Во время работы в ЦРУ и Совете Безопасности я много раз такое наблюдал – во Вьетнаме, в Афганистане в 1980-е и во время Войны в Заливе, не говоря уж о других примерах. Сложно сказать, были ли аналитики в Вашингтоне более точны ли на местах, но я бы немного больше доверял экспертам в Вашингтоне (возможно, это потому, что сам некоторое время был аналитиков в Вашингтоне). Однако мой опыт заставлял меня осторожничать, поскольку, вопреки здравому смыслу, аналитики разведки больше предпочитали показывать, что принимающие политические решения не знают, что делают, вместо того, чтобы поддерживать их – особенно когда свидетельствовали перед Конгрессом.

После месяцев чтения и слушания противоречивых анализов моё терпение лопнуло, – это случилось 25 сентября 2007 во время видео конференции с МакНейлом в Кабуле, Крэддоком в Брюсселе и председателем и другими в Вашингтоне. Я дал выход эмоциям из-за расхождения между оценками вашингтонской разведки и «мнением ребят на местах». Я сказал, что не знаю, как получить самую точную оценку ситуации на месте. Я подтвердил, что «я в замешательстве и, уверен, остальные тоже». Я попросил Джим Клэппера, заместителя министра обороны по разведке, вынести решение о расхождениях в анализе тех, кто находится в Афганистане, и тех, кто в Вашингтоне. Через пару дней он доложил, что расхождение больше, чем мы считали: существовали расхождения в оценках штаб-квартиры генерала МакНейла, Центрального Командования, НАТО и аналитиков ЦРУ и Разведывательного агентства министерства обороны в Вашингтоне. Не сказать, что это хорошая ситуация для середины войны.

В середине октября Клээппер доложил, что идет «здравый» диалог между различными разведывательными аналитическими сообществами относительно «реальной ситуации» в Афганистане. Он сказал, что аналитики ЦРУ и других агентств отправились в Афганистан и, работая там с экспертами, поставили от сорока пяти до пятидесяти вопросов в попытке заострить внимание на том, в чем они расходятся и в чем могут согласиться. Я подумал, что ребята в разведке упустили основное. Слишком много докладов было временным явлением – ежедневные боевые доклады – и анекдотическим, все видели одни и те же данные, но интерпретация их разительно отличалась. Какова же была более широкая картина?  

В середине июня 2008 года я снова позволил себе высказать разочарование на видеоконференции с генералами в Кабуле и Брюсселе и высшим руководством Пентагона в Вашингтоне: «Вы, ребята (в Кабуле), прекрасно говорите, но затем я получаю доклады разведки, которые показывают, что всё летит к чертям. Мне не нужно знать, как идут сражения! И не думаю, что президент ясно представляет, где мы там в Афганистане». Различия мнений и прогнозов были неподдельны, но все же…

Отсутствие ясности подстёгивало ощущение, что дела идут неважно. Был отмечен недостаточный уровень подготовки боевых частей и инструкторов, несоответствующее число гражданских специалистов, замешательство среди военного командования и контроля, отсутствие межнациональной координации в гражданских программах и неэффективная координация гражданских и военных служб, а кроме того ещё и некая коррупция с афганской стороны – на каждом уровне, деятельный Карзай, дефицит компетентных министров и гражданских служащих, проблемы между провинциями и столицей. Эрик Эйдельман рассказал мне об этих афганских слабостях ещё в середине марта 2007 года. И ещё Эрик сказал, что министерство внутренних дел, вероятно, участвует в торговле наркотиками, и что Карзай проводил слишком много времени в своем дворце и недостаточно – в стране. Эйдельман, профессиональный дипломат, завершил перечень словами, которые, вероятно, были подобраны специально, чтобы не вогнать меня в депрессию: «Я не удручён, но есть проблемы».

Спустя две недели Райс, Хэдли и я встретились в Вашингтоне с генеральным секретарём НАТО Яп де Хуп Шеффером. Его слова звучали знакомо: «Я чувствую, что мы можем «сдерживать», но не можем «одержать победу» над Талибаном». Он поставил вопрос об устойчивости выбора НАТО и сказал, что альянсу необходима лучшая координация, лучшая интеграция наших сил, лучшая подготовка афганской армии и большая последовательность публичных заявлений НАТО и вклада правительств в военные усилия. Он добавил, что нужен кто-то с настоящим влиянием, кто мог бы поговорить с Карзаем от имени всех стран, работающих в Афганистане, кто мог бы «высказать ему правду». Мы согласились со всем сказанным, и Хэдли спросил действительно ли в настоящее время нам нужны трое высших представителей в Кабуле – по одному от НАТО, ЕС и США. Я спросил, должно ли НАТО играть всю роль, и Райс заявила:

«Вы можете сделать это де-юре или де-факто, но пусть НАТО будет ведущим».

Во время второго визита в Афганистан в начале 2007 года я продолжал тревожиться о том, что мы стратегически были более или менее остаемся там же, что и в Ираке в 2006-го – в лучшем случае, в тупике. В комментариях для прессы я сказал: «Думаю на самом деле дела медленно, осторожно двигаются в верном направлении. Я намерен поддерживать такое движение». В действительности, я был очень встревожен. На совещании 26 июля с высшим военным и гражданским руководством Пентагона я сказал, что мы теряем европейские силы, у них не хватает духу сражаться; у нас хорошо идут дела с традиционными военными действиями против Талибана, но уровень жестокости возрастает; новый президент США должен будет принять решение, стоит ли вводить большие силы в Афганистан без сильной поддержки НАТО; пакистанцы не сдерживали аль-Каиду или Талибан у своих границ, так что нам приходилось иметь с ними дело в Афганистане, но они и не позволяли нам преследовать их в одностороннем порядке в Пакистане. Единственным относительно ярким моментов была афганская армия, которая при всех проблемах оказалась существенно более конкурентоспособна и уважаема, чем любые другие афганские правительственные организации.

Проблемы, с которыми я столкнулся в командовании, как и при выяснении, что происходит в Афганистане, проявились на видеоконференции 13 сентября. Заместитель американского командующего 82 Воздушно-Десантной дивизией бригадный генерал Джо Вотель уверял меня, что мы удерживаем инициативу в восточном Афганистане, но продолжил, что ситуация там ухудшается, причем Талибан и его союзники наращивают количество подрывов смертников, похищения детей и обезглавливаний, придвигают свои базы ближе к Кабулу. Он сказал, что растёт и количество врагов за границей в Пакистане, нападения на востоке увеличились на 75% по сравнению с прошлым годом и растёт количество столкновений среди различных повстанческих групп. Генерал МакНейл задал Вотелю вопрос о «крайних оценках» и заявил: «Мы не собираемся тут потерпеть крах, и Талибану не восторжествовать. Мы убиваем их в большом количестве, достаем их руководителей в достаточном количестве и добиваемся большого эффекта. Я думаю, мы в хорошей форме, если сравнивать с Талибаном». Я подумал про себя, Что ж, это просто  здорово. Даже военные командиры на месте не согласны с тем, как мы ведём дела. Адмирал Фаллон добавил: «Я согласен с МакНейлом в перспективах по Афганистану – они не столь мрачны, как полагают некоторые».

Я прибыл в Кабул 4 декабря и вертолётом отправился в провинцию Хост на востоке Афганистана. На самом деле 82 воздушно-десантная провела там великолепную работу в сражениях с повстанцами и вопреки росту насилия было ясно, как сказал Вотель, что инициатива за нами. Заглянув в Хост, я отправился в маленькую деревню на встречу с группой провинциальных офицеров и старейшин племён.  Мы приземлились на поле у деревни и как, казалось, в поле зрения не было никакой зелени. Всё было коричневым. И я часто спрашивал себя, попадая в столь отдалённые места Афганистана, почему люди сражаются за это богом забытое место? Офицеры и старейшины уже собрались на открытом пространстве, но под крышей, и оказали нам любезность, предложив стулья. В зале были несколько потрясающих бородачей, многие бороды были седыми и с прожилками красной хны. Это была сцена из восемнадцатого века – пока один из старейшин не сказал мне, что читал мою недавнюю лекцию в университете Канзас Сити по интернету. Это стало полезным напоминанием, что традиционные обычаи и платье не стоит равнять с технологическим отставанием – урок, который стоит помнить и в отношении Талибана. Я вернулся из Хоста впечатлённый эффективным партнёрством военных усилий с гражданскими специалистами из Госдепартамента, Агентства Международного Развития и Департамента Сельского Хозяйства. Это было поистине всестороннее проявление противодействия с повстанцам, сочетания военных операций с трудоёмкими усилиями по восстановлению, причем афганцы были полностью в них интегрированы. Хост в то время стал моделью своего рода открытого мышления и опыта американских военных лидеров, соответствующего количества американских гражданских специалистов, афганского участия и компетентного афганского правителя.

Мои брифинги в Кабуле с различными региональными командирами были единообразно оптимистичны. В целом они подтверждали, что ситуация «не хуже» чем раньше, «просто другая». Командир на юге сказал, что его силы «провели год лучше, чем предполагали СМИ и чем считали европейские столицы». Запад выглядел весьма неплохо, а на севере «не было повстанцев – организованная преступность и полевые командиры были крупнейшей угрозой безопасности». На востоке «стратегия мер по подавлению восстаний продолжала медленно прогрессировать». Каждый командир выражал разочарование от того, что рост насилия – из-за более агрессивных усилий коалиции выкорчевать Талибан – рассматривался в Вашингтоне, как признак провала. Каждый хотел больше войск, и МакНейл сказал, что у него из того, что необходимо, не хватает четыре батальона и инструкторов.

Я встретился в частном порядке с Карзаем. Я сказал, что у него, вероятно, достаточно людей, настроенных против, и что готов его выслушать. Он говорил о том, как русские, иранцы и пакистанцы – все вторгались в Афганистан (без сомнения, всё верно) и что они и афганский Северный Альянс работали против него. Даже для него это было заговорщическим мышлением, он говорил о том, как «вовлечённость» (имея в виду работу с Северным Альянсом) поставила страну в опасное положение, и что эти ребята – «союзники Путина» – теперь убивали парламентариев и даже детей. «Это сделано не Талибаном или аль-Каидой, а нашими собственными дурными людьми», и его правительство нуждается «в консультациях с США о том, как с этим разбираться». Поскольку большая часть операций Талибана происходила в южном Афганистане, сказал он, бремя войны несли пуштуны, и они чувствовали, что у нас на прицеле. Он сказал, что нам необходимо более тесно работать с племенами. Это был классический Карзай – утрирующий и параноик, но совсем не обязательно неправый.

По возвращении я сказал президенту, что в Афганистане наметился существенный прогресс, но он слишком медленный. Региональные командиры настроены относительно оптимистично, сказал я, но совещания с ними слишком удручали тем, что все они просили у меня восполнить военные средства или нужду в снаряжении, которые не восполнило НАТО. Я сказал, что нам надо быть готовыми к продолжению сильно вкладываться в подготовку и снаряжение афганских сил безопасности, в частности армии, и что необходимо больше инструкторов и наставников – в этих областях НАТО печальным образом не справлялось. Я подвёл итог: НАТО не знает, как противостоять повстанцам, союзные команды наставников и посредников не знали, что они делают, небольшое присутствие Талибана на севере использовалось местными полевыми командирами как предлог для восстановления своего ополчения, на западе  было бы лучше обойтись без итальянцев, а на юге была неразбериха. Мои выводы для Буша: там, где несём ответственность мы, и где Карзай назначил компетентных, честных руководителей, всё в порядке. Всё остальное было сдерживающими действиями. Нам надо было перейти от предпочитаемого европейцами всестороннего построения государства к большей концентрации на противодействии повстанцам, и не важно, насколько это расстроит европейцев. Учитывая выученный урок Ирака, нам надо было дать людям чувство безопасности прежде, чем начнёт работать что-то ещё.

В преддверии 2008 года я очень хотел, чтобы апрельский саммит НАТО одобрил долгосрочную стратегию в Афганистане, по необходимости. Более года министры обороны стран, сражающихся в Региональном командовании «Юг» (США, Британия, Канада, Австралия, Дания, Нидерланды, Эстония и Румыния) встречались между собой для лучшей координации наших усилий. Мы снова встретились 13-14 декабря 2007 в Эдинбурге. На этой встрече впервые участвовали министры иностранных дел. Конди представлял её заместитель по политическим вопросам Ник Бернс, с которым я познакомился, когда он работал сотрудником Совета Национальной Безопасности  вместе с Конди при Буше-41.

Я предложил министрам, чтобы альянс подготовил трёх-пяти летний план, всесторонне охватывающий и военные операции, и гражданские программы развития. Я сказал, что такой план позволил бы союзникам взглянуть дальше проблемы вывода войск к концу 2008 года и сконцентрироваться на реальности – для успеха в Афганистане понадобится ещё некоторое время. Пролог к такому плану должен прояснить, почему мы в Афганистане, и что мы должны достичь, обозначив причину так, как ранее это в Европе не делалось, и обеспечить существенное политическое прикрытие и политические средства для правительств. Я предложил определить рубежи и цели, чтобы мы знали, достигаем ли мы прогресса. Я предложил, чтобы США подготовили первоначальный набросок и представили его на одобрение партнерам РК-Юг, затем в штаб-квартиру альянса, и, наконец, на саммите НАТО в Бухаресте в апреле. И я ещё предложил, чтобы британцы подготовили подобный же трёх-пяти летний план для только юга, включив провинции Хельманд, Урузган и Кандагар, этот план мы бы рассмотрели на встрече в Канаде в конце января. Обе инициативы получили широкую поддержку, а Ник Бернс и другие министры внесли несколько полезных замечаний. Инициатива никогда не привела бы к успеху без помощи моих гражданских и военных коллег в Пентагоне и Госдепартаменте. Мы были на пути к позитивным и полезным заявлениям на саммите по Афганистану.

Дома на Рождество 2007 года я отметил, что несмотря на все проблемы, мы получили от Конгресса свободу действий в Афганистане. Демократы в Конгрессе провели целый год, возвещая о провале в Ираке и пытаясь изменить там стратегию президента Буша; в центре их подхода было противопоставление с войной в Афганистане, которую они твёрдо поддерживали – частично ради демонстрации, что у них нет слабости в вопросе национальной безопасности. Не на одном из слушаний в Конгрессе  весь год я слышал критику и намного меньше озабоченности относительно роли США или действий в Афганистане. Я постоянно слышал слова поддержки войны и от демократов, и от республиканцев, и призывы ко всем нашим союзникам обеспечить больше войск и снять ограничения по их использованию. Ирония в том, что к концу 2007 года война в Ираке шла существенно лучше, а ситуация в Афганистане ухудшалась. Многие в Конгрессе не смогли признать эту реалии. Последовательные в своем подходе, демократы всё больше и больше говорили о необходимости ускорить вывод войск из Ирака, чтобы мы могли направить больше войск в Афганистан.

В середине января 2008 года я объявил, что в апреле мы направим 3200 морских пехотинцев «единовременно» в Афганистан, доведя число наших солдат до 31 000. В  то же время я направил письмо коллегам в министерствах стран, которые по нашему мнению могли сделать больше в Афганистане. Я заявил, что морпехи были соединяющей силой до осени, и что неудача союзников расширить присутствие подвергала весь альянс опасности.

Я создал проблему в попытке получить заявление саммита о мощной поддержке афганской миссии, едва не прикусив себе язык в интервью Питеру Шпигелю для «Лос-Анджелес Таймс», опубликованному 16 января. Шпигель спросил относительно усилий по противодействию боевикам. Я сказал то, что думал: «Меня тревожит, что мы привлекаем (военных советников), которые недостаточно подготовлены, и меня тревожит, что у нас есть некоторые подразделения, не знающие, как противодействовать боевикам… Большая часть европейских войск, сил НАТО, не подготовлена к таким операциям, они готовились к Fulda Gap» (Район Германии, где, как считалось, наиболее вероятным было советское вторжение на территорию Западной Европы). 

Любимое моё выражение – «Не упускай шанс промолчать», но я не воспользовался им в том интервью и – нет нужды говорить об этом – в альянсе разразился страшный скандал. Эдельман сказал мне, что союзники было крайне удручены, отдельные страны посчитали мою критику направленной на именно них. Эрик звонил партнёрам в Британию, Канаду, Нидерланды, равно как и генеральному секретарю, все они были озабочены откликами на то, что я сказал. На следующий день на пресс-конференции я сказал, что комментарий относился к проблеме в целом, я не проводил сравнения одних войск с другими, и надеюсь, что союзники воспользуются возможностью провести подготовку в противодействию боевикам. США забыли, как вести эти действия после Вьетнама, добавил я, и заново учились, заплатив высокую цену в Ираке и Афганистане. Шквал пронесся.

Поездка в Европу в начале февраля дала мне шанс поправить ситуацию. Но я бы не отказался публично выступать и говорить о проблемах, стоящих перед альянсом, искренней тревоге и моей вере в значимость этого. За день до отъезда Майк Муллен и я свидетельствовали перед Комитетом Сената по вооруженным силам, там и предупредил, что Атлантический Альянс рискует стать двухъярусной организацией, разделенной на союзников, которые желали воевать и гибнуть ради защиты безопасности людей, и тех, кто этого не желал, а это ставило организацию в рискованное положение. Почти одновременно Конди Райс нанесла внезапный визит в Афганистан, где убеждала союзников делать больше.

На встрече министров обороны НАТО 7-8 февраля в литовском Вильнюсе, поняв, что моя резкость становится непродуктивной, я смягчил тон и риторику, но не послание. В конце встречи несколько стран продемонстрировали, что рассматривают усиление своего военного участия, в их числе и французы. 9 февраля я вернулся на Мюнхенскую конференцию по безопасности и направил свои замечания народу Европы, не правительствам. Это было крайне необычно для министра обороны США – обратиться к иностранной публике, но президент, Райс, Хэдли и я считали, что будет полезно прояснить, почему успех в Афганистане имеет значение для европейцев, особенно поскольку их правительства,  по-видимому, были не склонны это делать. Я напомнил публике о многих успешных террактах и попытках атак исламских экстремистов в Европе и сказал, что задача, стоящая перед США и союзниками в том, «чтобы расколоть и разрушить это движение… постоянно понижать их способность наносить удары глобально и катастрофично путём опровержения их идеологии.. Лучший шанс это сделать – в Афганистане».

Я чувствовал, что итоги по Афганистану на апрельском саммите НАТО хороши. Союзники единогласно одобрили «Заявление о стратегическом видении», которое обязывало альянс оставаться в Афганистане длительный период времени и улучшать управление путём подготовки афганских служащих, особенно полиции. Несмотря на растущие озабоченности в Вашингтоне относительно построения государства, США уступили в части выражений в заявлении о поддержке «всестороннего подхода», в том числе военного и экономического восстановления. Президент Буш пообещал, что в 2009 году США направят значительные дополнительные силы в Афганистан, но, по моему предложению, умолчал о точном количестве. Мы надеялись, что наши обязательства приведут к тому, что другие страны тоже усилят свое участие. Действительно, некоторые союзники пообещали дополнительные силы, Франция обязалась направить ещё как минимум 700 человек. Результатом саммита и заявления стало то, что риск серьёзного поражения в конце 2008 года был резко снижен. Меня, старого воина холодной войны, удивило то, что русские даже согласились в Бухаресте позволить нелетальному военному грузу альянса прибыть в Афганистан через территорию России. Всё, что они сказали – обязательства о новых войсках были умеренными или неопределёнными. А «всесторонний подход» обязывал нас стремиться к широким, амбициозным целям, которые я и другие официальные американские лица всё более рассматривали, как недостижимые в военное время.

Численность американских войск в Афганистане оставалась моей главной заботой весь остаток 2008 года. За первый год моей работы их численность выросла с 21 000 до 31 000. Генерал МакНейл месяцами просил больше солдат, но к моменту апрельского саммита его запрос вырос до 7500 и затем до 10 000 дополнительно. Единственным источником были США. Несмотря на широкую поддержку войны в Афганистане Конгрессом, некоторые задавали вопрос, как мог президент Буш взять обязательство направить больше войск в 2009 году, когда  на посту будет новый президент. «Я думаю, не важно кто будет избран президентом, он же захочет успехов в Афганистане, – сказал я на одной встрече. – Так что я думаю он вполне мог позволить себе так говорить». Как я говорил коллегам, поскольку мы исчерпали свои возможности в Ираке, США должны рассмотреть отправку от трёх до пяти бригад (от 15 000 до 30 000 человек) в Афганистан в 2009-м, но остаток своего пребывания на посту (я рассчитывал закончить в январе 2009-го), – «Я не могу ничего не делать».

Остаток 2008 года нам приходилось гонять «шарики», находя несколько вертолётов в одном месте, нужный батальон в другом, специалистов по обезвреживанию и уничтожению взрывоопасных предметов – в третьем. Президент сказал мне, что он не хочет «волнового наращивания» в Афганистане, и я ответил, что мы не справимся  с этим, даже если бы и захотели. В конце июля, когда мы работали над вариантами удовлетворения нужд командующих в Афганистане вплоть до ноября, прошла серия утечек информации о рекомендациях Объединённого Комитета Начальников Штабов. Я позвонил Майку Муллену, чтобы выразить неудовольствие. Мне пришлось сказать Муллену ещё раз, что он привёл президента в ярость – по телевидению в новостях он заявил, что Буш приказал ему сконцентрироваться на Ираке, а уж потом на Афганистане. Президент продолжал говорить мне, что нам нужно заставить союзников, которые не участвовали военными силами – например, Японию – делать больше в плане финансирования, подготовки и обеспечения афганских сил. Результаты же были минимальны.

Пребывание генерала МакНейла на посту командующего ISAF должно было завершиться в начале июля 2008 года. В предвкушении такого изменения начальник штаба сухопутных войск генерал Кейси и Майк Муллен рекомендовали ему на смену генерала армии Дэвида МакКирнана. В 2003 МакКирнан командовал силами всей коалиции и сухопутными войсками США при вторжении в Ирак. В 2005 он был назначен командующим силами США в Европе и прекрасно работал. Он – замечательный солдат. Учитывая поддержку МакКирнана Кейси и Мулленом (заместитель председателя генерал Картрайт был против), я не видел причин противодействовать его назначению. Оглядываясь назад, мне стоило поинтересоваться, был ли прошлый опыт МакКирнана работы в обычных войсках подходящим для Афганистана. Эта ошибка на моей совести.

МакКирнан пробыл в Афганистане менее трёх месяцев к моменту нашей встречи с ним в Кабуле. Он сказал, что если бы мог взяться за «убежища» в Пакистане, «мы бы обезопасили Афганистан за полгода». Я спросил, считает ли он, что мы побеждаем. «В некоторых местах есть управление, в других успехи, кое-где безопаснее–, сказал он. – Но мало где в наличии все три составляющих. В одних местах мы выигрываем медленнее, чем в других». Он сказал, что ему нужно ещё три бригады в дополнение к 10 горнострелковой, которая должна прибыть в январе 2009-го – с элементами поддержки в целом от 15 000 до 20 000 человек. (Он вскоре добавил требование армейской авиабригады и значительную прибавку вертолетов). МакКирнан сказал, что мог бы помочь бороться со сценарием «Падения с небес». Он устроил не очень искусный подкоп при заявлении Муллена в Комитете по вооружённым силам 10 сентября, –  мол, он не смог сказать, что мы побеждаем в Афганистане – что привело в ярость Белый Дом и, несомненно, полевых командиров.

К середине лета 2008-го ещё до запроса МакКирнана о значительном увеличении численности войск, я начал опасаться, не дошло ли иностранное военное присутствие в Афганистане до той точки, когда большинство афганцев начинают считать нас «оккупантами», а не союзниками. Но более, чем кто-либо в администрации Буша-43 на высшем уровне я был вовлечён в дела Афганистана и Пакистана в 1980-е и видел неудачи Советов, несмотря на их 120 000-ю группировку войск – избыточная численность (и жестокая тактика) обратили афганцев против них.

Афганистан не был покорен ни одной иностранной армией в истории. Я начал во всеуслышание тревожиться о том, где же поворотный пункт в смысле количества иностранных войск, и действовать в соответствии с этой тревогой. 29 июля я запросил анализ последствий в политике и безопасности от дальнейшего ввода войск. Десять дней спустя я запросил обзор афганских аэродромов, дорог и другой инфраструктуры, чтобы определить, могут ли они поддержать рассматриваемые дополнительные силы в количестве более 20 000 человек.

К концу лета меня глубоко тревожили наша «зона охвата» и то, как к нам относятся афганцы. Хотя мы были крайне осторожны, избегая жертв среди гражданского населения – что уникально, я думаю, в истории военных действий – они всё же были. Конечно, Талибан прятался среди населения, использовал мирных жителей в качестве щита и убивал каждого, кто выступал против него, и многих из тех, кто просто пытался избежать участия на любой стороне. То есть, мы были неуклюжи и медлительны в своей реакции на происшествия, когда были причиной жертв среди мирного населения, каждая из которых была трагедией. Наши процедуры, когда сообщалось о происшествиях, состояли в расследовании, определении фактов и затем, если мы действительно несли ответственность, в предложении «утешительных выплат» семьям жертв. (Первоначальные доклады почти всегда преувеличивали количество погибших или раненых, как показывали наши расследования).

Я снова приехал в Афганистан в середине сентября, главным образом, чтобы принести «искренние соболезнования и личные сожаления за недавние потери жизней мирных граждан в результате воздушных ударов коалиции». Пресс-конференция, на которой я произнес эти слова, транслировалась по всему Афганистану, и наши командиры сказали мне, что послание имело целительный эффект – хотя, я подозреваю, временный. Я приказал МакКирнану изменить наш подход – если мы считали, что была вероятность нашей вины за жертвы среди гражданского населения, я хочу, чтобы сначала предлагались утешительные выплаты, а затем уже проводилось следствие для определения фактов. Некоторые из офицеров с этим не согласились, но я полагал, что даже если мы переплатим, что будет мелочью в сравнении со скверной известностью, которая уже была. Я согласился с министром обороны Афганистана учредить совместную следственную группу, постоянно работающую по данной проблеме. И я пригласил афганские (как и американские) СМИ на брифинг о том, какие методики проходили наши пилоты, чтобы избежать гражданских жертв. Несмотря на все усилия и повторяющиеся директивы МакКирнана, МакКристала и Петреуса нашим силам избегать гражданских жертв, проблема продолжала нас изводить.

На неофициальной встрече с президентом Карзаем я представил ему меры, которые мы предпринимали, чтобы минимализировать жертвы среди гражданского населения. Я сказал ему, что его склонность обнародовать информацию – зачастую неточную – выставляла союзников в самом худшем свете и наносила реальный вред. Я предостерёг его удерживаться от обсуждения жертв среди гражданского населения до тех пор, пока не станут известны факты. Я также напомнил, что Талибан умышленно убивал большое количество афганских граждан, не говоря уж об умышленном нанесении им ущерба, и о том, что ему стоит говорить и об этом. Я не испытывал оптимизма. Я просто немного воздействовал на него.

Были и другие аспекты наших операций, которые создавали проблемы для мирных жителей и, следовательно, для Карзая. Ночные рейды с целью захватить или убить лидеров Талибана (и избежать жертв среди мирных жителей), хотя в военном смысле и были весьма эффективны, вызывали крайнюю враждебность простых афганцев. Так же действовало использование собак в патрулях и особенно при обысках в домах, как я уже ранее упоминал, что в культурном смысле для афганцев было оскорбительным, на что Карзай мне постоянно жаловался. Наши войска не всегда вели себя уважительно к афганцам, как должны были, например транспортные средства носились по дорогам, расшвыривая пешеходов и животных. Я слышал, как рассказывали байку о пожилом афганце, который появился у ворот основной базы коалиции в Кандагаре, чтобы пожаловаться на оскорбление его семьи военными. Его игнорировали три дня, он вернулся домой – а трое его сыновей ушли в Талибан. Хотя мне не приходилось иметь дело с происшествиями столь взрывоопасными, как военные, которые мочились на тела убитых бойцов Талибана или позировали с частями их тел, или сжигали Коран, но было много происшествий, которые усиливали мои дурные предчувствия относительно резкого роста численности иностранных войск в стране. Неважно, насколько опытны и профессиональны американские военные, я знал, что частично обидное и оскорбительное поведение войск неизбежно. Учитывая афганскую историю, если бы народ увидел в нас завоевателей или оккупантов, или даже просто проявленное неуважение, я считал бы войну проигранной.

Все мои заморские поездки нанесли вред здоровью. Я был несколькими годами младше своего предшественника и преемника, но всё же мне было под 70, и обычно требовалась неделя или около того, чтобы восстановиться после расстройства биоритмов из-за пересечения нескольких часовых поясов – а затем я снова улетал. Но поездки в Ирак и Афганистан наносили и значительный эмоциональный ущерб. Я настаивал на встречах и на том, чтобы перекусить с военными в каждой поездке, как я уже говорил, и слишком часто мог видеть по их лицам цену развёртывания. Вряд ли многие улыбались. Военные были вооружены, и позже я узнал, к собственному сожалению, что им приходилось снимать средства защиты перед встречей со мной. Полагаю, я понимал предосторожности службы безопасности – должно быть многие были возмущены, что я отправил их в столь опасное и богом забытое место – но всё же мне не нравились признаки недоверия.

Поездки в войска со временем становились тяжелее, поскольку я вглядывался в каждое лицо и всё больше задумывался, кого из этих ребят в следующий раз я увижу в госпитале Ландштуль, Уолтер Рид или Бетесда – или в скорбном списке на Арлингтонском кладбище. Для тех, кто разделял со мной трапезу на передовой, это могло быть – и я это понимал – шансом впервые за многие дни, если не недели поесть горячей еды или принять душ. Каждое передовое подразделение, где я побывал, казалось, имело собственный самодельный мемориал в маленькой палатке или в уголке – в память о тех, кто был убит – их фото, мелкие вещи, монетки. Я всегда входил один. Хотя моральный дух войск и сержантского состава и офицеров неизменно выглядел высоким, но в каждый визит  меня охватывало чувство страдания, опасности и потерь. Я улетал домой и сердце болело за военных и их далекие семьи. В каждую поездку я становился всё более нетерпеливым и злым, когда сравнивал их бескорыстие и жертвенность с саморекламой и эгоизмом жадных до власти политиков и других – в Багдаде, Кабуле и Вашингтоне. Один молодой солдат в Афганистане спросил, что заставило меня проснуться ночью. Я сказал: «Это вы». Каждая поездка в зону военных действий и каждый день дома, укрепление моего внешнего спокойствия и дисциплины и подавление гнева и презрения ко многим мелким игрокам во власти становились всё большей проблемой. Меня постоянно преследовали образы военных.

В Вашингтоне я был необщителен. Ежедневно мне приходилось так или иначе вести бои – обычно сразу несколько – и каждый вечер я не мог дождаться момента, когда доберусь домой, уберу взятую домой работу, напишу письма соболезнования семьям павших, налью крепкой выпивки, разогрею себе что-нибудь поесть замороженное или захваченное по дороге (когда Бекки была на Северо-Западе), почитаю что-нибудь, никак не связанное с работой, и выключу свет.

Я вставал в пять утра, чтобы пробежать пару миль по Мэлл в Вашингтоне, мимо мемориалов Второй Мировой, Корейской и Вьетнамской войн и перед мемориалом Линкольна. И каждое утро до рассвета я обычно смотрел на великолепную белую статую Линкольна, говорил «доброе утро»  и печально спрашивал его – как же ты с этим справлялся?

Впервые я публично обсуждал свои тревоги относительно Афганистана на слушаниях в Сенатской Комитете по вооружённым силам 22 сентября 2008 года, через пять дней после поездки в страну. Меня сопровождал генерал Картрайт. Я – и все остальные – считал, что это будут мои последние слушания в качестве министра обороны, и потому большинство сенаторов предваряли вопросы добрыми словами о моей работе на посту. Завершив панегирики, мы перешли к делам. Левин спросил, почему мы сразу же не отзывались на запросы командиров об увеличении численности войск в Афганистане. Я ответил, что запросы менялись, и упомянул запрос МакКирнана на предыдущей неделе, когда я был в Афганистане. Но, продолжал я, «нам нужно подумать, насколько мощную опору надо иметь США в Афганистане, и не лучше ли перенаправить ресурсы, чтобы выстроить афганские возможности?» Я добавил, что без длительных поездок и расписания развертывания у нас не будет достаточно сил под рукой, хотя мы, возможно, сумеем соответствовать нуждам наших сил весной или летом 2009-го.

Левин задал вопрос с политическим подтекстом: не можем ли мы соответствовать афганским нуждам с большей скоростью путём более быстрого уменьшения сил в Ираке? Генерал Картрайт сказал, что нам потребуется дополнительная структура поддержки в Афганистане, и нам потребуется перестроить циклы развёртывания и подготовки для Афганистана, поскольку ныне всё направлено для бронетанковых бригад в Ираке, а силы для Афганистана должны быть иными. Сенатор Джефф Сешенс от Алабамы спросил, не нужно ли было быть более скромными, «чем мы были» в Афганистане относительно того, как мы могли изменить страну. Вопрос коснулся моей основной тревоги. Я сказал: «Нам нужно лучше слышать, что говорит афганское руководство. Если афганский народ считает иностранцев оккупантами, ничего не получится – нам надо убедждать, что наши интересы совпадают с интересами афганского народа».

К осени 2008-го президент тоже пришёл к выводу, что война в Афганистане идёт не слишком успешно и приказал подготовить доклад под руководством Национального Совета Безопасности, возглавляемого Дугом Льютом. 24 сентября я встретился с Картрайтом (Муллена не было в городе), Эдельманом, помощником секретаря по специальным операциям и конфликтам низкой интенсивности, Майком Виверсом (бывшим офицером ЦРУ, с которым я работал по Афганистану в 1980-х, известным книгой и фильмом «Война Чарли Уилсона») и другими, чтобы оценить вклад министерства обороны в этот доклад. Центральное командование известило нас, что они не смогут направить войска, запрошенные МакКирнаном, в промежуток с июня до октября 2009 года. Следующими в ротации на развёртывание требовались более лёгкие силы, чем бригады (меньше танков и бронетранспортёров, помимо прочего), нужно было оборудовать базы – казармы, аэродромы и стоянки для самолётов и вертолётов, инфраструктуру поддержки тысяч дополнительных войск.

Разведывательное сообщество приближалось к завершению оценок национальной разведки – самый авторитетный уровень анализа – которые обрисуют ситуацию в Афганистане, как весьма мрачную. Ещё до обнародования этих оценок общим в Вашингтоне стало мнение, что Афганистан обладает «слабым, некомпетентным, коррумпированным правительством», что коалиция месила воду, Талибан нападал на города и даже когда эти атаки отбивались, подрывал чувство безопасности и уверенности в коалиции и правительстве, что повстанцы приближались к Кабулу. Хотя я сам был обеспокоен курсом афганской кампании, но на встрече в сентябре я был недоволен победившим пессимизмом, наблюдая, как в восприятии «ситуация перешла из сумерек во мрак за шесть-восемь недель».

Чтобы изменить и ход событий в самом Афганистане, и восприятие их дома, мы оценили несколько вариантов: резкое усиление роста афганской армии, стремление задействовать племена, при этом избегая участия полевых командиров и ополчения и подрыва авторитета центрального правительства и армии, установление компетентных местных правителей, обеспечение помощи на пакистанской стороне границы, выстраивание коммерческих и других связей между пуштунами на обеих сторонах границы, концентрация наших сил в наиболее стратегически важных районах – юге и востоке, и планирование более серьёзных и более долгосрочных обязательств американских войск.

Как и в 2006, когда президент решил, что в Ираке дела не идут, мы в итоге пришли к оценкам как минимум трёх различных организаций внутри администрации о том, что делать в Афганистане – одна Госдепартамента по запросу Конди, несколько в оборонном ведомстве (Объединённый комитет – для военных, подразделение гражданской полиции Эрика Эдельмана, Центрального командования и, вероятно, других, о ком я не знаю) и доклад Совета по Национальной Безопасности под руководством Дуга Льюта. Основные усилия приложил СНБ, рекомендации выглядели весьма похоже на то, что я обсуждал с коллегами в министерстве обороны в конце сентября: президент Буш описал итог в своих мемуарах, как «более жёсткие усилия по противодействию терроризму, в том числе увеличение  военных и гражданских ресурсов в Афганистане и более тесное сотрудничество с Пакистаном по преследованию экстремистов». Льют должен был представить подобный отчет годом позже, при Обаме и пришёл к совершенно иным выводам.

Учитывая, что администрации оставалось работать буквально несколько недель, мы обсуждали, стоит ли обнародовать доклад. Основываясь на прошлом опыте, я считал, что всё публично связанное с уходящей администрацией Буша будет сразу же выкинуто новой администрацией. Все согласились, что лучше провести все втихую. Итак, вмесе с 33 000 американских военных в стране, нескольких тысячах на пути туда, почти 31 000 войск коалиции и ожидаемых запросах командования на ещё 20 000 войск или около того, проблемная война в Афганистане будет передана в руки нового президента. В декабре Буш был готов одобрить дополнительные 20 000 войск, и Стив Хэдли спросил советника по национальной безопасности Обамы – им был назван Джим Джоунс – что предпочтёт новая администрация: чтобы Буш принял решение о войсках (и принял огонь на себя) или передал решение новому президенту. Новая команда выбрала второе.

Я предпринял то, что первоначально планировалось, как прощальный визит в войска в Афганистане 11 декабря 2008 года. В комментариях прессе о поездке я предупредил приходящую администрацию быть осторожной при выполнении значительного развёртывания войск в стране, где опыт иностранных военных «был не очень удачен…. Я думаю, существует озабоченность части афганцев, что мы говорим им, что будем делать вместо того, чтобы передать им предложения и получить их отклик, а затем работать вместе над тем, что собирались делать.. Это же их страна, их борьба и их будущее». Мы слишком часто этого не понимали и страдали от последствий.

Продолжение следует.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII

Мне не нравилось быть министром обороны. Как выражались солдаты, на меня слишком многое навалилось: иностранный войны, война с Конгрессом, война с собственным министерством, одни кризис за другим....

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VII. Окончание

Зимой 2007-2008 года я имел дело с горячими точками о всему миру: Ирак, Иран, Афганистан, Пакистан, Северная Корея, Китай, Венесуэла и израильско-палестинский конфликт. Мои дни были заполнены  ош...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VII

В разгар двух крупных войн и бесчисленных  других проблем в области национальной безопасности я вынужден был также улаживать бесконечные организационные вопросы в министерстве обороны. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VI. Окончание

Несмотря на провал нескольких законодательных попыток со стороны демократов изменить стратегию Буша в Ираке в сентябре 2007 года,  критика войны с их стороны  не ослабевала; как и их усилия ...

Подробнее...

Google+