Долг. Военные мемуары министра. Глава V. Окончание

Иран

С президентом Бушем в ободенной комнате Белого дома

Исламская Республика Иран была проклятием всех американских президентов со времени свержения шаха в феврале 1979 года.

 

События в Иране способствовали тому, что Картер потерял шансы на переизбрание в 1980 году, и едва не привели к импичменту Рональда Рейгана в 1987 году. Каждый президент, начиная с Картера, пытался так или иначе достучаться до руководства в Тегеране, чтобы улучшить отношения, и ни один из них не добился хоть какого-то значимого ответа.

Я был участником первых таких усилий. В октябре 1979 года советник по национальной безопасности Каптера, Збигнев Бжезинский, представлял Соединённые Штаты в Алжире на праздновании двадцать первой годовщины алжирской революции. Я сопровождал его в качестве специального помощника. Ему передали, что иранская делегация – премьер-министр, министр обороны и министр иностранных дел – хочет с ним встретиться. Бжезинский получил одобрение из Вашингтона и встретился с иранцами в номере отеля. Я вёл стенограмму. Он предложил признание революционного режима, предложил работать с ними и даже предложил продать им оружие, которое мы обязались продать по контракту шаху; у нас был общий враг севернее Ирана – Советский Союз. Иранцы отмели всё это и потребовали, чтобы Соединённые Штаты выслали шаха, который тогда время проходил там лечение, в Тегеран. Обе стороны на все лады повторяли одни и те же тезисы, пока Бжезинский не встал и не сказал иранцам, что вернуть им шаха «было бы несовместимо с нашей национальной гордостью». Тем встреча и закончилась. Спустя три дня было захвачено наше посольство в Тегеране, и более 50 американцев взято в заложники. В течение нескольких недель трое официальных иранских лиц, с которыми мы встречались, были сняты со своих постов.

24 апреля 1980 года Соединённые Штаты предприняли смелую военную операцию по спасению заложников. Как исполнительный помощник главы ЦРУ адмирала Стэнсфилда Тёрнера, я был в курсе планирования и находился с ним в Белом доме в ночь миссии. Операция закончилась огненной катастрофой в песках пустыни на востоке Ирана, гибелью 8 американцев при столкновении вертолёта с транспортным самолётом С-130 на земле. Это было унизительным провалом. Единственное хорошее было в том, что эта трагедия вскоре привела к созданию Объединённого командования специальных операций и превосходного военного потенциала – и людских, и материальных ресурсов – чтобы 31 год спустя убить Усаму Бен Ладена.

Кроме того, тысяча девятьсот восьмидесятый год явился свидетелем начала восьмилетней войны между Ираком и Ираном, которая началась в сентябре с нападения иракцев. Подход США во времена администрации Рейгана был безжалостно реалистичным – мы не хотели, чтобы та или другая сторона одержала полную победу, и время от времени оказывали скромную негласную поддержку обеим сторонам.  Эти усилия выбились из колеи подпольной продажей иранцам противотанковых ракет, причём прибыль тайно направлялась на помощь «Контрас» в борьбе с коммунистическим движением в Никарагуа. В этом суть скандала Иран – Контрас, который публично разразился в ноябре 1986 года, чуть не потопив администрацию Рейгана, и торпедировав мою кандидатуру на пост директора ЦРУ в начале 1987 года. Я научился быть очень осторожным, имея дело с Ираном.

В течение последних двух лет рейгановской администрации Соединённые Штаты фактически вошли в военную конфронтацию с иранцами в Персидском заливе, когда мы обеспечивали военно-морскую защиту  кувейтским нефтяным танкерам. Несколько наших кораблей напоролись на иранские мины, мы ответили ударом возмездия, и в одном из трагических инцидентов американский военный корабль случайно сбил иранский пассажирский самолёт.

С начала 1980-х тот факт, что Иран был главным зарубежным сторонником террористической организации «Хезболла», снабжая её боевиков деньгами, разведданными, оружием, обучая их и инструктируя – включая террористов-самоубийц, которые взорвали американское посольство и казармы морских пехотинцев в Бейруте в начале 1980-х, – ещё больше отравлял атмосферу отношений между двумя странами. До атаки Аль-Каиды на США 11 сентября 2001 года «Хезболла» убила больше американцев, чем какая-либо другая террористическая группировка в истории.

В 2004 году Бжезинского и меня попросили быть сопредседателями целевой группы по американо-иранским отношениям под эгидой Совета по международным отношениям. Одна из причин моего переезда на северо-запад Тихоокеанского побережья после ухода с поста директора ЦРУ была в том, чтобы избежать втягивания в затеи вроде этого проекта. Но из уважения и дружбы с Бжезинским и президентом совета Ричардом Хаасом я согласился.

Специальная комиссия в июле 2004 года опубликовала отчёт, признавая провал неоднократных усилий за предшествующие 25 лет о чём-то договориться с Ираном, но выразила мнение, что военное вмешательство США в Афганистане и Ираке, на восточных и западных границах Ирана, соответственно, «изменили геополитический ландшафт» и могут предложить новые стимулы для взаимовыгодного диалога. В докладе рекомендовались избирательные дипломатические контакты в качестве методов для решения таких проблем, как ядерная программа Ирана. В докладе предлагалось также снятие американских возражений против гражданской ядерной программы Ирана в обмен на жёсткие гарантии; предлагалось использовать экономические отношения как положительные рычаги в отношениях с Ираном; а также рекомендовалось США пропагандировать демократию в Иране, «не полагаясь на риторику о смене режима».  В рекомендациях признавалась вероятность иранской неуступчивости, препятствующей прогрессу.

Учитывая «реформы» президента Ходжатолислама Мохаммеда Катами – того самого, который в 1998 году призывал к «диалогу с американским народом» – и «реформаторов», одержавших сокрушительную победу во время всеобщих иранских выборов  2000 года рекомендации доклада не казались особенно радикальными, несмотря на продолжающуюся поддержку Ираном анти-израильских боевиков. Однако, принимая во внимание события последующих двух лет, включая выборы в Иране президента – сторонника жёсткой линии, и поддержки иранцами шиитских экстремистов, убивающих наших солдат в Ираке, к тому времени, когда я вернулся в правительство в конце 2006 года, я больше не поддерживал большинства рекомендаций, содержавшихся в докладе. Он так быстро скользнул в небытие, что после того, как я стал кандидатом на пост министра, кто-то спросил Стива Хэдли, знала ли администрация о позициях, которые я занял в докладе в том, что касается Ирана. Мне передали, что Стив был совершенно озадачен и спросил: «В каком ещё докладе?». 

23 декабря 2006 года, через 5 дней после того как я стал министром обороны, Совет Безопасности ООН проголосовал за то, чтобы наложить ограниченные санкции на Иран, тем самым интернационализировав некоторые из экономических санкций, которые США наложили на Тегеран во времена администрации Клинтона и в первые года администрации Буша. В своей речи 10 января 2007 года, объявив об изменении стратегии и «волны» в Ираке, Буш заявил и о том, что отныне целью американских военных будут иранские агенты на территории Ирака, которые помогают мятежу; и, что ещё важнее, он также заявил, что посылает в Персидский залив второй авианосец, а также развёртывает батареи «Пэтриот» в регионе. 21 января на совещании в Белом доме Райс послала мне записку со словами: «Иранцы начинают сильно нервничать. Сейчас как раз время их подогревать».

Трудность была в том, что нервничать начали не только иранцы. Ряд членов Конгресса и комментаторов публично высказывали опасения, не готовится ли администрация Буша начать новую войну, беспокойство, которое только росло каждый раз, когда мы объявляли об очередном бесчестном шаге иранцев.  Я пытался  найти правильный баланс во время пресс-конференции 2 февраля, сказав, что второй авианосец предназначен для усиления давления на иранцев в ответ на то, что они обучают и снабжают оружием шиитских экстремистов, воюющих против Соединённых Штатов в Ираке (мы были убеждены, что иранцы либо стреляли, либо обучали стрелявших – фактически, убийц – пятерых американских солдат в Кербале 20 января), а также для того, чтобы это послужило ответом на продолжение иранцами ядерной программы. Я подчеркнул, что «мы не планируем войну с Ираном». 15 февраля я заявил: «Уже в который раз – мы не ищем предлога, чтобы начать войну с Ираном». Утверждение Чейни, последовавшее несколько дней спустя, что «по-прежнему рассматриваются все варианты» – позиция администрации – вряд ли помогло ослабить эти спекуляции.

Аятолла Хаменеи, «верховный» лидер Ирана, публично вступил в спор 8 февраля, предупредив, что Иран отомстит, если будет атакован Соединёнными Штатами. В то же время командующий ВМС иранских «Стражей революции» объявил об испытаниях противокорабельной ракеты, «способной потопить крупное судно». Пытаясь приуменьшить значение этого, я заявил прессе на конференции  министров обороны НАТО в Севилье, что мы наблюдали за этим испытанием и «кроме того, я думаю, это просто ещё один «тот день» в Персидском заливе».

Примерно в то же время администрация обнародовала доказательства того, что иранцы поставляют сложные материалы для самодельных взрывных устройств иракцам, убивающим наших солдат. Мы не могли доказать, что большинству высших иранских руководителей  об этом известно, но я считал невероятным, что они об этом не знают; мне очень хотелось, чтобы мы были ещё настойчивее в выявлении их агентов – либо уничтожении их – в Ираке. Напряжённость с Ираном ещё больше усилилась в марте 2008 года, когда ВМС «Стражей революции» Ирана захватили 15 британских моряков и морских пехотинцев, обвинив их во вторжении в иранские территориальные воды. (Я тут же распорядился, чтобы никто из американских моряков или морских пехотинцев не патрулировал и не поднимался на борт других судов в Заливе без прикрытия вертолётных пушек либо без присутствия американского военного корабля на расстоянии выстрела. Я не собирался рисковать тем, чтобы кто-то из наших моряков или пехотинцев попал в руки иранцев). Через четыре дня США начали военные учения в Заливе, с участием двух авианосцев и десятка других кораблей – впервые с 2003 года два авианосца провели совместные учения в Заливе.

Эти шаги вызвали второй раунд спекуляций о том, что президент Буш готовит почву для нападения на Иран. «Economist» высказывал предположение, что Буш «возможно, не готов уйти со своего поста при нерешённом иранском вопросе». В редакционной статье журнала объяснялось, почему Буш может начать действовать:

«Во-первых, это очевидная решимость Ирана создать ядерное оружие и опасение, что дело приближается к точке, когда его ядерную программу будет невозможно остановить. Во-вторых, это приход Махмуда Ахмадинеджада, президента-популиста, который отрицает Холокост и открыто призывает к уничтожению Израиля: его апокалиптические речи убедили многих в Израиле и Америке, что мир сталкивается с новым Гитлером, намеревающимся совершить геноцид. В-третьих, это новейшая тенденция в бушевской администрации обвинять Иран во многих трудностях Америки не только в Ираке, но и по всему Ближнему Востоку… Учитывая его [Буша] неумеренное стремление обвинять Иран за блокирование благородных намерений Америки на Ближнем Востоке, он может прийти к тому, чтобы рассмотреть превентивный удар по ядерной программе Ирана в качестве достойного способа искупить ошибки своего президентства.»

Откровенно говоря, я разделял некоторые опасения «Economist»’а. Одной нитью, проходившей через всё время моего пребывания в должности министра, была моя решимость избежать новых войн, когда мы по-прежнему не развязались  с Ираком и Афганистаном. Помните старую пословицу: «Когда вы оказались в яме, первое, что нужно сделать – это перестать копать»? Между Ираком и Афганистаном, как я считал, Соединённые Штаты находились в довольно глубокой яме. Если бы столкнулись с серьёзной военной угрозой жизненным американским интересам, я первым бы настаивал на сокрушительном военном ответном ударе. При отсутствии такой угрозы я не видел необходимости напрашиваться на ещё одну войну. В ящике своего рабочего стола я держал цитату из Черчилля 1942 года, чтобы она напоминала мне каждый день о некоторых реалиях: «Никогда, никогда не считайте, что война будет гладкой и лёгкой, или что кто-нибудь, отправляясь в путешествие в дальние страны, может измерить приливы и ураганы, с которыми он столкнётся. Государственный деятель, который поддаётся военной лихорадке, должен понимать, что как только сигнал дан, он больше не хозяин политики, но раб непредвиденных и неконтролируемых событий».

Поэтому я был против военных действий в качестве первого или предпочтительного варианта в решении с сирийским ядерным реактором, в решении с иранской ядерной программой,  и позже в решении с вторжением в Ливию. Я был убеждён, что американцы устали от войны, и знал из первых рук, насколько измотаны и перенапряжены были наши войска. В администрации Буша были те, под предводительством Чейни, кто открыто говорил о попытке решить проблемы – подобно нашей проблеме с Ираном – с помощью военной силы до конца срока этой администрации. Мне говорили, что некоторые в Госдепе были убеждены, что если Израиль нанесёт военный удар по Ирану, возможность чего всегда есть, там, вероятно, будет региональный конфликт, поэтому мы должны «сделать его» сами. Буш, к счастью, выступал против таких шагов. Но я не был  в то время полностью уверен, что он сможет устоять, поэтому  последовательно выступал против всего, что могло втянуть нас в новый конфликт.

Во время моей работы в администрации Буша меня беспокоило влияние израильтян и саудитов в Белом доме, особенно премьер-министра Ольмерта и короля Абдуллы, и их совместное желание, чтобы о таких проблемах, как Иран, «позаботились», пока Буш ещё является президентом. У Чейни были очень тесные отношения с обоими, поэтому у них был прямой канал доступа к Белому дому. Как я уже говорил, президент был очень высокого мнения об Ольмерте, а также имел хорошие личные отношения с королём. Между апрелем и августом 2007 года у меня были весьма откровенные дискуссии с обоими этими зарубежными лидерами.

18 апреля 2007 года я прибыл в Израиль. Я встретился с министром обороны и министром иностранных дел в Тель-Авиве, а на следующий день прибыл в Иерусалим на встречу с Ольмертом. Эта дорога всегда меня  восхищала, в немалой части из-за того, что, когда петляешь между холмов, видишь остовы военных машин, которые сохраняются с войны 1948 года – напоминание об угрозе безопасности, с которой Израиль сталкивается всё время своего современного существования. Эта дорога также напоминает о том, как невелик Израиль. Ольмерт и я встречались неофициально (по одному помощнику у каждого) в его довольно спартанском офисе большую часть нашего совместного времени. Это было наше первое знакомство, и он был очень обходителен. Что касается Ирана, мы согласились о том, что важно продолжать обмениваться разведданными о ядерной программе, и рассмотрели влияние санкций и других мер на прекращение программы. Ольмерт не оставил сомнения, что Израиль рассматривает Иран, обладающий ядерным оружием, как реальную угрозу – так же, как и реактор в Сирии – и не допустит того, чтобы программа завершилась успехом. Он согласился, что есть ещё время, чтобы сработали санкции и другие виды давления на Иран, но настаивал, что необходимо рассматривать все варианты. Я согласился с этим, но никакого обсуждения военного планирования либо его вариантов не было.

Мы долго говорили о безопасности Израиля, и я пообещал, что Соединённые Штаты гарантируют поддержание Израилем качественного военного  превосходства (QME) над любыми потенциальными противниками в регионе, поставляя израильтянам некоторые из самых передовых видов вооружений, включая тактическую авиацию, оружие и средства ПВО. Мы согласились создать механизм для решения проблем QME. Я попросил Ольмерта не противиться продаже военного снаряжения, включая оружие, Саудовской Аравии. Пользуясь аргументами, которыми я оперировал на протяжении следующих четырёх с лишним лет, я убеждал его мыслить о регионе более стратегически, говорил о том, что Саудовская Аравия сосредоточилась на опасности, исходящей от Ирана, а не на приобретении средств, чтобы угрожать Израилю. Когда я покидал Израиль, я понял, что ход иранской ядерной программы отмечают тиканьем разные часы. Проблема была в том, как замедлить и иранскую ядерную программу, и израильские военные часы, в то же время ускорив часы санкций/давления.

Возможность откровенно поговорить с королём Абдаллой появилась на три месяца позже. Во время редкой, если не беспрецедентной совместной поездки госсекретаря и министра обороны, мы с Конди в Шарм аль-Шейхе, Египет, съехались 31 июля, чтобы встретиться с президентом Хосни Мубараком и другими египетскими руководителями, а затем встретились с нашими коллегами из Совета по сотрудничеству стран Залива (политический и экономический союз, состоящий из Саудовской Аравии, Бахрейна, Кувейта, Омана, Катара и ОАЭ), а также с представителями Египта и Иордании. Наше совместное участие должно было дать несколько сигналов – прежде всего, важность участия всех правительств-участников в совместной работе, чтобы поддержать правительство Ирака и выступить против активности Ирана в регионе. Мы знали, что ряд присутствующих представителей правительств глубоко обеспокоены тем, что США выводят свои войска из Ирака слишком рано, и мы могли их успокоить на этот счёт. Мы также хотели, чтобы наше совместное появление донесло до нашей страны сигнал, что Госдепартамент и министерство обороны США  работают по одной повестке дня. Почва для этого визита была подготовлена заявлением в Вашингтоне, сделанным за день до этой встречи, что администрация Буша предлагает пакеты военной помощи на 10 лет размером 20 млрд. долларов для Саудовской Аравии, 13 млрд. долларов для Египта и 30 млрд. долларов для Израиля. Одним из непредвиденных последствий в высшей степени необычной совместной поездки министров иностранных дел и обороны было то, что почти все в регионе подумали, что мы прибыли сказать им, что собираемся напасть на Иран. Все правительства, кроме одного – что сразу же стало ясно – испытали облегчение, когда мы дали понять, что это не так.

После конференции в Шарм-аль-Шейхе мы с Конди вместе прилетели в Джедду, Саудовская Аравия, чтобы встретиться с королём. Нашей встрече с королём в его дворце предшествовал пышный банкет. Помещение, в котором мы ели, по площади равнялось пяти или шести баскетбольным площадкам, с бассейном олимпийских размеров посередине. Меню включало, наверное, 50 блюд, если не больше. Но самым поразительным зрелищем этой залы был аквариум от пола до потолка, от 50 до 75 футов в ширину и 30 футов высотой, образующий стену, у которой мы обедали. Среди многих видов рыб в этом резервуаре было несколько больших акул. Когда я спросил одного из саудитов, как они делают так, чтобы акулы не съедали других рыб, он ответил, что важно кормить акул точно по расписанию.

Обычной практикой короля было начинать конференцию с официальной встречи больших делегаций с обеих сторон, а затем гость (или гости) просили о встрече в частном порядке. Мы с Конди так и сделали, и имели длинный разговор с королём в присутствии только переводчика. Это была одна из самых запоминающихся встреч за всю мою бытность министром. Кроме того, это было единственное столкновение с зарубежным лидером, когда я потерял хладнокровие. Абдалла, грузный человек, в свои 80 лет испытывающий ряд проблем со здоровьем, был резок и не жалел слов, куря при этом одну сигарету за другой.  Он требовал полномасштабного военного удара  по иранским военным целям, и не только по ядерным объектам. Он предупредил, что если мы не атакуем, саудиты «должны будут пойти собственным путём для защиты своих интересов». Что касалось меня, он требовал, чтобы США послали своих сыновей и дочерей на войну с Ираном для того, чтобы защитить положение саудитов в Заливе и в регионе, как будто мы наёмники.

Он просил нас пролить американскую кровь, но ни разу не предположил, что может быть пролита кровь хоть кого-нибудь из саудитов. Он говорил и говорил о том, какими слабыми считают США правительства в регионе. Чем дольше он рассуждал, тем больше я злился, и парировал совершенно недипломатично. Я ответил ему, что при отсутствии иранского военного нападения на силы США или наших союзников, если президент начнёт ещё одну превентивную войну на Ближнем Востоке, он наверняка получит импичмент; что у нас руки связаны Ираком, и что президент использует военную силу только для защиты жизненно важных американских интересов. Кроме того, я сказал ему, что то, что он считает величайшей слабостью Америки – демонстрацию сдержанности – на самом деле величайшая сила, потому что мы можем сокрушить любого противника. Я сказал ему, что ни он, ни кто-либо ещё никогда не должен недооценивать силу и мощь Соединённых Штатов: те, кто это делал – имперская Германия, нацистская Германия, имперская Япония и Советский Союз – все они сейчас прах истории. Я довольно сильно завёлся. А затем мы откланялись.

Почти четыре года спустя, во время моей последней встречи в качестве министра обороны с королём, он упомянул – улыбаясь – ту дискуссию в Джедде, когда я «раскрыл карты». Он сказал мне, что он добивался ясности от Соединённых Штатов о том, как мы намерены поступить с Ираном, и не мог её получить – до того самого вечера. Он сказал, что моя откровенность продемонстрировала ему, что он может доверять моим словам.

Наши усилия на протяжении всего лета и осени добиться согласия на расширение международных санкций – а также давления – на Иран и попытки убедить Китай и Россию, среди прочих, свернуть свои деловые отношения с Ираном испытали убийственный, нанесённый самим себе удар 3 декабря 2007 года.  В этот день  разведслужбы США опубликовали аналитический доклад «Иран: ядерные амбиции и возможности».  Первое же предложение этого важнейшего экспертного заключения подытоживает весь документ: «Мы с высокой степенью уверенности делаем заключение, что в эту осень 2003 года Тегеран остановил свою ядерную оружейную программу».  Дальше говорится, что Иран оставляет открытой возможность для разработки ядерного оружия и что, хотя он и не перезапустил ядерную оружейную программу к середине 2007 года, «мы не знаем, намерен ли он в данный момент разрабатывать ядерное оружие». 
Поскольку я был уверен, что эта оценка просочится и будет вырвана из контекста, я рекомендовал, а президент одобрил, публикацию нами несекретной версии основных оценок. За всю мою карьеру в разведке, я уверен, ни один экспертный анализ не ещё не наносил такого ущерба интересам безопасности и дипломатическим усилиям США. Поскольку практически во всех других странах мира разведслужбы работают на правительство, стоящее у власти, и как  ожидается, поддерживают официальную точку зрения, независимость нашего разведсообщества при подготовке оценок вряд ли вообще можно понять. Соответственно, большинство правительств задавалось вопросом – какого чёрта администрация Буша пошла на публикацию разведывательного доклада, который прямо противоречит занимаемым ей дипломатическим позициям. Мой французский коллега, министр обороны Эрве Морин, лучше всех охарактеризовал эту ситуацию, когда сказал мне, что этот документ был «как волос в супе».

Затем 6 января 2008 года группа из пяти легко вооружённых скоростных иранских катеров на высокой скорости подошла к трём военным кораблям США в Заливе. Инструкции по применению силы для наших  военных кораблей в Заливе были ясны: они не должны предпринимать действий, которые могут быть рассмотрены иранцами как провокационные, но должны принимать все возможные меры для защиты своих кораблей. Если иранцы приблизятся на дистанцию, которую можно расценить как угрожающую, корабли вправе открыть огонь. Капитан одного из наших кораблей был готов через несколько секунд отдать приказ открыть огонь, когда катера повернули обратно. После некоторых препирательств с Белым домом мы через два дня опубликовали видео всего этого инцидента. В этот же день у меня был разговор с президентом по телефону, я рассказывал о ряде проблем, когда он спросил меня, что бы я порекомендовал, если бы иранский быстроходный катер с грузом взрывчатки потопил американский военный корабль. В ответ я произнёс аббревиатуру – всё ещё засекреченную, так как она остаётся в активном использовании – и мы договорились ещё вернуться к обсуждению этого вопроса.

Как раз когда я начал задаваться вопросом, что ещё может пойти не так, кое-что уже пошло не так. Через неделю или около того я встретился с президентом, чтобы обсудить кадровые вопросы и назначения старших военных офицеров  до конца администрации. Было видно, что Буша раздражает что-то, и что именно, выяснилось, когда он спросил: «А что с этими адмиралами?». Как упоминалось выше, я знал, что он недоволен адмиралом Макконеллом, директором национальной разведки, за интервью, которое тот дал «Ньюйоркеру», где охарактеризовал  имитацию утопления как пытку – всегда чувствительный вопрос при разговорах с Бушем. Затем президент высказал обеспокоенность тем, будут ли Председатель объединённого комитета начальников штабов адмирал Маллен и глава Центрального командования адмирал Фэллон продолжать поддерживать то, чего он пытается добиться Ираке, после того как будет избран новый президент. Если не будут, не должен ли он заменить их, пока ещё он это может сделать? Буш явно обижался на некоторые вещи, которые говорил Фэллон о том, почему Соединённым Штатам нельзя идти на войну с Ираном и на то, что говорил Маллен, почему Ирак не позволяет нам предоставить требуемые ресурсы для войны в Афганистане. На следующий день президент застал меня врасплох, когда сообщил, что он спросил Петреуса, не хочет ли тот взять на себя Центральное командование. Дэйв ответил «нет», и что он хочет отправиться в Европу, а также не хочет столкнуть кого-то с поста преждевременно. Вскоре после этого мне позвонил Хэдли, опять по поводу «флотских». Я спросил Стива, нет ли  кого-то в Совете национальной безопасности, кто «копает» под Фэллона. Он ответил: «Президент и вице-президент очень обеспокоены». Я спросил, не объясняется ли это смыслом его высказываний по Ирану. Стив ответил: «Да, в основном».    

Пару недель спустя Фэллон позвонил мне в конце дня, чтобы предупредить, что «Эсквайр» собирается через несколько дней опубликовать статью о нём, которая наверняка вызовет некоторую изжогу. Характеристика этой статьи в прессе – а, как правило, это более важно для Вашингтона, чем сама статья – сводилась к тому, что только Фокс Фэллон удерживает Буша от нападения на Иран. Она, конечно, вызвала беспокойство, и немалое – в основном потому, что это была неправда. Хотя и так было ясно, что президент потерял доверие к Фэллону, кумулятивный эффект ряда заявлений в прессе вместе, казалось, рисовали командира, серьёзно расходящегося со своим главнокомандующим и по Ираку, и по Ирану.   

Через три дня, 6 марта, Маллен и я встретились с президентом, который спросил: «У нас проблема с Макартуром? Он оспаривает мнение главнокомандующего?» Обращаясь ко мне, он сказал: «Я знаю, что бы вы сделали, если бы оспаривали ваше мнение». Я сказал президенту, что у нас нет «проблемы с Макартуром», что Фэллон хочет прийти и извиниться перед ним. Президент ответил: «Нет, я не хочу унижать парня, но он вроде как не оставил мне другого выхода». Когда Маллен сказал, что Фэллон должен добровольно уйти в отставку, Буш сказал: «Но никаких сигналов, никаких намёков. Если он уйдёт, нужно сделать так, чтобы не было никаких подталкиваний или намёков, а единственно по его желанию. У него много выдающихся заслуг перед страной». Он заключил: «Пусть всё идет, как идет, и ещё подумаем над этим». Президент и я на следующий день ещё раз обменялись мнениями о Фэллоне. Он сказал, что решил ничего не предпринимать и подождать, не станет ли Фэллон «поступать правильно». Я ответил: «В какой-то момент мне, наверное, придётся действовать. Я не могу иметь  строевого командира, который не пользуется верой и доверием президента». Буш сказал: «Я не говорю, что утратил веру и доверие к нему», и я сказал: «Хорошо, тогда я скажу, что он потерял моё». Мы договорились на данный момент не предпринимать никаких шагов.

Говоря по правде, действия Фэллона как командующего полностью совпадали с политикой администрации, но его взаимодействие с прессой оставляли другое, недопустимое впечатление.  7 мая я получил очень вежливое, написанное от руки письмо с извинениями от  Фокса, из которого также стало ясно, что он надеется сохранить свой пост. Тем не менее, адмирал Фэллон, вероятно под давлением Маллена,  прислал председателю и мне по электронной почте прошение об уходе с поста командующего Центркомом.

«Сегодняшняя запутанная ситуация, восприятие в обществе расхождений между моими взглядами и политикой администрации а также то, что заставляет отвлекаться от миссии, делает это решение правильным», – писал он. Фэллон пробыл в своей должности год без пяти дней. Позже в этот день на пресс-конференции я похвалил его служение стране в течение 40 с лишним лет и заключил, может быть, слегка приукрасив истину, что «Адмирал Фэллон пришёл к этому трудному решению всецело по своей воле. Я уверен, что это правильный шаг, хотя и не верю, что есть, в сущности, значительные расхождения между его взглядами и политикой администрации». Фэллон  с блеском сделал верный шаг.

И снова партийные лидеры в Конгрессе не обманули моих ожиданий, использовав отставку Фэллона для нападок на администрацию. Хэрри Рейд назвал эту отставку «ещё одним примером, когда независимость и открытое, свободное высказывание экспертами» своих мнений администрацией не приветствуется. Нэнси Пелосси заявила, что отставка Фэллона – «потеря для страны, и если она подстроена администрацией из-за политических разногласий, то потеря усугубляется».

Президент и Конгресс ждут от высших военных, что они будут представлять свои личные и профессиональные варианты честно и откровенно. От них не требуется делать это через СМИ. Адмирал Фэллон был не последним высокопоставленным офицером во время моего пребывания в должности, который потерял свой пост,  совершив самострел с помощью прессы.

Нам нужен был новый командующий Центркома, и мы с Малленом быстро согласились, что им должен быть Дэвид Петреус. Проблема с непредвиденными перестановками в высшем военном руководстве в том, что это всегда запускает цепной эффект, затрагивая другие позиции, например, кто займёт должность Петреуса в Ираке? Я был поглощён тем, чтобы не упустить здесь ни одного момента, а это означало, что новым командующим должен быть кто-то с современным опытом и знанием не только плана кампании, но и знакомый с игроками в Ираке.   

Рэй Одиерно, только что вернувшийся из командировки из Ирака, где он был командиром корпуса, ответственным за повседневное оперативное управление и уже представленный на должность заместителя генштаба сухопутных сил, казался самой лучшей кандидатурой. Обсудив положение с президентом, я объявил 23 августа, что рекомендовал бы Петреуса на должность командующего Центркомом, а Рэя – чтобы тот вернулся в Багдад. Это была огромная жертва со стороны Одиерно (а также его семьи) – то, что он должен был вернуться в Ирак всего через шесть месяцев после возвращения оттуда, но он не колебался. Поскольку мы хотели, чтобы Петреус находился в Ираке как можно дольше, мы оттягивали замену командующего до начала осени. Генерал-лейтенант Марк Дэмпси превосходно справлялся с обязанностями исполняющего обязанности командующего Центркомом, и мы были уверены, что он сможет справиться с этим  бременем в одиночку за этот промежуток времени.

В течение следующих двух месяцев, помимо изменений в командовании, главной и центральной темой моего внимания был Иран. 8 апреля 2007 года я встретился с председателем, Демпси и зам. секретаря по международным делам, Эриком Элдерманом по теме наших дальнейших шагов. По моим наблюдениям, хотя большинство революций, как правило, со временем теряют свою радикальную направленность и вырождаются в старомодную диктатуру, с избранием Ахмадинеджада президентом и при том, что студенты-радикалы, захватившие наше посольство в 1979 году, выдвинулись на руководящие роли, Иран вновь приобретал революционный радикализм. Демпси сказал, что у Центкома есть стратегия «сдерживания» для Ирана, в которой объединено  всё предыдущее военное планирование. Он хотел представить её на рассмотрение Комитету объединённых штабов. Я сказал, что «для этой администрации» будет очень трудно принять стратегию сдерживания, которая будет требовать от Соединённых Штатов как-то уживаться с Ираном, обладающим ядерным оружием. Через пару недель Майк Маллен сообщил мне, что Центрком и Объединённый комитет планируют возможные военные варианты действий, и в числе прочих вариантов, на случай, если иранское правительство будет применять «всё более смертоносное и опасное воздействие в Ираке».

Тем временем поручил ЦРУ и министерству обороны ускорить шаги по разработке набора вариантов в диапазоне от традиционной дипломатии до применения обычных вооружений, чтобы воспрепятствовать иранской ядерной программе.

Полномасштабные дебаты в администрации разгорелись в мае, что было вызвано рядом просьб со стороны израильских военных;  если бы эти просьбы были удовлетворены, они значительно увеличили бы их возможности нанести удар по иранским ядерным объектам. На совещании с начальниками штабов в Центре 10 мая, где я принимал участие, посреди разговора об Афганистане президент неожиданно спросил, не думает ли кто-нибудь о военной акции против Ирана. Он быстро добавил, что цель, конечно, не дать Ирану получить ядерную бомбу, и что он «просто хочет, чтобы мы об этом подумали – а не призывает к оружию».

Через два дня команда по национальной безопасности встретилась у президента в его личной столовой, примыкающей к Овальному кабинету. В числе присутствующих были Чейни, Райс, Маллен, Болтен, Хэдли, заместитель Хэдли Джим Джеффри и я. Мы задали два вопроса: что нам ответить израильтянам и что нам делать с иранской ядерной программой. Во многом это было повторением дискуссии по поводу сирийского ядерного реактора за год до этого. Хэдли попросил меня начать. Когда мне предстояло докладывать президенту по какому-то значительному вопросу, вроде этого, я всегда записывал заранее пункты, на которых хотел остановиться, чтобы не пропустить что-то важное. Учитывая, что Буш 43 дал Ольмерту «зелёный свет» по сирийскому реактору,  я испытывал сильную тревогу в начале этой встречи. 

Я рекомендовал ответить «нет» на все израильские просьбы. Дать им хоть что-то из их нового списка означало бы сигнализировать о том, что США поддерживают их в нападении на Иран в одностороннем порядке: «С этого момента мы теряем возможность контролировать нашу собственную судьбу во всём регионе». Я сказал, что мы передадим инициативу, касающуюся американских национальных интересов, иностранной державе, правительству, которое, несмотря на наши просьбы не нападать на Сирию, всё равно сделало это. Мы должны предложить Израилю более тесное сотрудничество, продолжал я, делая больше в области противоракетной обороны и других средств, однако «Ольмерту нужно сказать, в как можно более сильных  выражениях, не действовать в одностороннем порядке». Соединённые Штаты не будут мириться с Ираном, обладающим ядерным оружием, но нам нужно долговременное решение, а не пауза в один-три года. Продолжая, я сказал, что удар Соединённых Штатов или Израиля положит конец противоречиям в иранском правительстве, усилит самые радикальные элементы, объединит страну вокруг правительства в их ненависти к нам и продемонстрирует всем иранцам необходимость разработки ядерного оружия. Я предупредил, что Иран не Сирия – он отомстит, подвергнув риску  Ирак, Ливан, нефтяные поставки из Залива (что приведёт к взлёту цен на нефть) и положит конец мирному процессу, а также увеличит вероятность войны «Хезболлы» против Израиля.  Говоря о том, что, как я знал, было желанием Чейни – разобраться с иранской ядерной программой до того как Буш покинет свой пост -  я заметил, что наши усилия по изоляции Ирана, значительно увеличивая его экономические проблемы, и замедляя осуществление его ядерной программы, могут и не принести успеха в том, что касается изменения политики Тегерана в течение президентства Буша, но они оставят его преемнику надёжный спектр инструментов для оказания давления. Наконец, я указал, что собственные установки президента по поводу превентивной войны не выполняются, что оценки наших разведслужб будут использованы против нас, и что в изоляции окажемся мы, а не Иран.

Дальше говорил Чейни, и я знал, что последует. Он сухо сказал, что не согласен ни с чем, что я высказал. США должны дать Израилю всё, что тот хочет. Нам нельзя допустить, чтобы Иран получил ядерное оружие. Если мы не собираемся действовать, сказал он, тогда мы должны дать возможность действовать израильтянам. Пройдёт двадцать лет, доказывал он, и если у Ирана будет ядерное оружие, люди скажут, что администрация Буша должна была этого не допустить. Я вставил реплику, что через двадцать лет люди, возможно, скажут, что мы не только не предотвратили появления у Ирана ядерного оружия, но сделали это неизбежным.  Я был вполне уверен, что Конди не приветствует удовлетворение просьб израильтян, но то, как она выразила свою озабоченность тем, чтобы не бросать нашего союзника на произвол судьбы и оставлять у него чувство изоляции, заставило меня и Маллена испытать тревогу, что она может передумать. Маллен говорил о сложности проведения успешной атаки. Хэдли отмалчивался. К концу встречи президент  находился в нерешительности, явно обескураженный отсутствием хороших вариантов наших действий с Ираном. В комнате у него было много единомышленников на этот счёт.

В тот день я прилетел в Колорадо-Спрингс на празднование 50-летней годовщины Североамериканского Командования воздушно-космической обороны. На борту самолёта я начал испытывать растущее беспокойство, что Чейни и Ольмерт могут убедить президента действовать или позволить израильтянам действовать, особенно если Конди смягчает свою позицию. Я решил снова переговорить с Бушем лично.

Я говорил:

«Мы не должны делать наши жизненные интересы на всём Ближнем Востоке, в Персидском Заливе и Юго-Западной Азии заложниками решений другой страны – не имеет значения, насколько это близкий союзник. Прежде всего, нам не следует рисковать тем, чего мы достигли в Ираке, или жизнями наших солдат там из-за военной авантюры Израиля в Иране. Ольмерт имеет собственные цели и он будет стремиться к ним безотносительно к нашим интересам … Мы окажемся сторонними наблюдателями действий, которые затрагивают нас прямо и очень сильно … Большинство данных показывают, что у нас есть некоторое время … Военный вариант, вероятно, остаётся возможным в течение нескольких лет … Военное  нападение  со стороны Израиля либо Соединённых Штатов, которого, я убеждён, эти парни ожидают с 1979 года – гарантирует, что иранцы разработают ядерное оружие и будут стремиться отомстить … Неожиданная атака на Иран – это риск дальнейшего конфликта в Заливе со всеми возможными последствиями,  без каких-либо консультаций с Конгрессом или предупреждения американского народа. Это кажется мне очень опасным, и не только с для  поддержания наших усилий в Заливе».

В конце концов, президент отклонил израильские запросы, но одновременно приказал резко усилить двусторонний обмен разведывательной информацией  и сотрудничество с целью замедлить иранскую ядерную программу. В ближайшие годы я с энтузиазмом наблюдал резкое расширение нашего военного сотрудничества с Израилем, направляя углубление наших усилий по военному планированию в отношении Ирана, и за значительным расширением военных возможностей США в Заливе. Независимо от наших внутренних разногласий и расхождений с Израилем в том, что делать с иранской ядерной программой, не было никаких разногласий в том, что она представляет огромную угрозу для стабильности всего региона.

Вероятно, не было случайным, что несколько недель спустя, в середине июня, израильтяне провели военные учения, за которыми, как им было известно, будут следить многие страны. Во отработке имитации удара по Ирану сто израильских истребителей F-15 и F-16  перелетели из Израиля над территорией Средиземного моря в Грецию и вернулись обратно. Учения включали развёртывание израильских спасательных вертолётов и использование самолётов-заправщиков. Отрабатывались тактика полётов и другие элементы возможного удара. Дистанция полёта истребителей составляла 862 морских мили. Расстояние от израильского аэродрома до иранского завода по обогащению урана Натанзе - 860 морских миль.  Израиль хотел показать, что он готов к удару и может его осуществить.

Думаю, мой самый действенный аргумент, тот, с которым даже вице-президент вынужден был  нехотя согласиться, состоял в том, что израильская атака с перелётом Ирака поставит под удар всё, чего мы достигли там с помощью «волны» – и, несомненно, правительство Ирака, скорее всего, прикажет нам покинуть страну немедленно.  Я обсуждал это с президентом при встрече 18 июня, и он категорически заявил, что не будет рисковать нашими успехами в Ираке. Я ответил, что это надо сказать израильтянам.

Учитывая связи, которые израильтяне имели в Белом доме при Буше, они быстро узнали и моей роли в этих политических дебатах. Они быстро организовали диалог между мной и министром обороны Эхудом Бараком, чтобы посмотреть, нельзя ли  убедить меня изменить своё мнение. Мы с Эхудом были знакомы со времени, когда я был директором ЦРУ, а он главой израильских сил обороны, 15 лет назад. Он мне нравился, я его уважал и всегда приветствовал наши встречи – ну, почти всегда. Наша первая неофициальная встреча после споров по иранской политике состоялась 28 июля. Тогда и впоследствии он многое сделал для укрепления безопасности Израиля, включая поставку в Израиль РЛС ПРО х-частотного диапазона и способствовал разработке нескольких израильских программ ПРО, самой важной из которых, наверное, была одна, названная Железный Купол, для защиты от ракет малого радиуса действия. Мы с Бараком поддерживали диалог,  а также дружбу и сотрудничество, всё остальное время моего пребывания на посту министра.

Иран послужил причиной трений между по крайней мере ещё одним военным руководителем и президентом Бушем. В начале июля адмирал Маллен открыто заявил репортёрам что, по сути, американские войска слишком измотаны, чтобы приняться за Иран. Это вызвало сильное неудовольствие президента, как передал  мне Хэдли. Я вызвал Маллена и посоветовал ему «притормозить» насчёт Ирана. Я не стал говорить ему, что президент сказал, что «выглядит так, как будто он примеряет роль нового командующего, хотя он всё ещё работает при том, который есть!»

Я просто не могу понять отсутствия у старших офицеров политического чутья насчёт того, какое впечатление на Белый дом производят их высказывания для прессы.

Фигаро здесь – Фигаро там

Я побывал в паре десятков стран за двухлетний период работы у Буша 43. Я совершил больше десятка поездок на различные встречи НАТО, на которых почти всегда пережёвывалось три темы:  европейцам надо больше вкладываться в оборону, европейцы должны активнее участвовать в Афганистане, и НАТО необходимо реформировать свои структуры и методы ведения дел. Десять лет назад или около того страны-члены НАТО согласились тратить по меньшей мере 2% своего ВВП на оборону (сокращение против ранее принятого уровня в 3%). К 2007-2008 году всего пять из 28 членов выполнили этот норматив, включая Грецию и Хорватию: все остальные потратили меньше. Учитывая, что в этот период наблюдался экономический спад, говорить европейцам, чтобы они увеличили свои расходы на оборону,  было почти так же продуктивно, как кричать в колодец.

Я находил сборища НАТО мучительно скучными. По каждому пункту повестки, представитель каждой из 28 стран произносил свою речь, читая  по заранее написанной бумажке. Мой секрет не клевать носом был публично разоблачён французским министром обороны, который произносил длинную тираду о том, как скучны эти сборища – он признался, что рисовал, чтобы скоротать время, и затем указал на меня, сказав, что я разгадываю кроссворды.

На румынском саммите НАТО в Бухаресте в апреле 2008 года президент Буш просидел за столом заседаний дольше, чем большинство его коллег – по меньшей мере 5 часов – и, поскольку день клонился к вечеру, ему не терпелось сделать небольшую передышку перед длинным официальным обедом и «национальным» концертом. Мы с Конди, сидевшие за ним, тоже хотели выйти. Но кто должен остаться и представлять Соединённые Штаты до самого конца? Я предложил президенту и Конди сделку: остаюсь за столом в одиночестве до конца заседания, но зато не присутствую на официальном обеде. Они тут же согласились. Со временем я завёл несколько добрых друзей среди коллег-министров и продолжаю высоко ценить эти отношения. Но мне никогда не хватало терпения для таких долгих встреч.

За первые четырнадцать месяцев на посту министра я трижды ездил в Азию. В первый раз в начале июня 2007 года, в Сингапур на саммит по безопасности «Шангри-ла», названный так в честь отеля, где ежегодно проводится это мероприятие. Моя первая речь в Азии была посвящена призывам к китайцам объяснить цель их масштабного военного строительства, но я также стремился понизить температуру в отношениях с Китаем, призывая к диалогу по целому ряду вопросов. В ходе этой поездки я снова посетил наших солдат в Афганистане. В Бишкеке, Киргизия, где авиабаза Манас стала жизненно важным звеном для снабжения по воздуху наших солдат и переброски войск в Афганистан, крайне коррумпированное правительство Курманбека Бакиева рассматривало нашу сохраняющуюся нужду в авиабазе как богатый источник доходов или, как я это назвал, вымогательства. Киргизы снова шумели о том, чтобы закрыть для нас эту базу, а мы должны были её иметь открытой, поэтому мне пришлось встретиться с Бакиевым и позволить ему снова залезть в наш карман. Он, его чиновники и его генералы выглядели и поступали в точности как старые советские, чьими вассалами они были.  Бакиев зачитал список мест, где мы были, пренебрегая суверенитетом Киргизии и киргизского народа, и как мы «надували» их с доходами. Как самое грубое оскорбление в этой части мира, этот высокопоставленный жулик даже не предложил мне чашки чая. Это был, без сомнения, самый неприятный зарубежный лидер, с которым я должен был иметь дело за все годы работы на посту министра, и я устроил себе маленький праздник, когда в апреле 2010 года его свергли.

Моя поездка завершилась посещением американского кладбища в Нормандии 6 июня, на праздновании 63-й годовщины дня «Д»,  где министр обороны Франции Морин и я председательствовали на памятной церемонии. Было дождливо, ветрено и сыро, в точности как в тот исторический день в 1944 году. После церемонии я в одиночестве прошёл вдоль бесконечных рядов белых крестов, глубоко тронутый жертвой, которую они олицетворяли, и думая и о новых надгробиях, воздвигнутых дома, над останками молодых мужчин и женщин, которых я посылал на путь войны, приносящих свою жертву ради нашей страны – так же, как это делали солдаты в Нормандии. Это был тяжёлый день.

В начале ноября 2007 года в ходе своей второй поездки в Азию я отправился в Китай, Южную Корею и Японию. Президент Буш и китайский президент Ху Цзиньтао согласились, что необходимо укреплять совнное сотрудничество между нашими странами, поэтому я через 15 с лишним лет совершил новое паломничество в Пекин. В первый раз я побывал там как офицер ЦРУ в конце 1980 года, когда на улицах столицы ещё царили велосипеды. На этот раз автомобильное движение было ужасным, а загрязнение делало воздух почти непригодным для дыхания. Китайцы готовились к приёму Олимпийских игр в следующем году, и было видно, что им нужно будет сделать очень многое, чтобы гости не были вынуждены носить противогазы. В ходе всех моих встреч обсуждались те же три темы: вопросы международной и региональной безопасности, причём я много времени потратил на Иран, межгосударственные отношения между двумя наши странами и конкретные вопросы военного сотрудничества. Буш и Ху договорились провести в апреле 2006 года провести двусторонние обсуждения ядерной стратегии, но было совершенно ясно, что Народно-освободительная армия Китая не получила такой директивы. Всё-таки я убеждал в необходимости начать «стратегический диалог», чтобы лучше узнать  взаимные намерения и программы обеих сторон в военной области.    

Моя третья поездка в Азию в конце февраля 2008 года была частью кругосветного турне и включала остановки в Австралии, Индонезии, Индии и Турции. Эта поездка была затруднена тем печальным обстоятельством, что за неделю до отбытия я поскользнулся на льду возле своего дома в Вашингтоне, округ Колумбия, и сломал плечо в трёх местах. Мне повезло, что кости остались там, где они должны были быть, поэтому операции или гипса не потребовалось, только фиксирующая перевязка. Эта рука явилась причиной нескольких неловких моментов во время поездки. На очень приятном обеде, данном в мою честь премьер-министром Австралии Кевином Раддом, за столом я был в порядке, пока Радд не начал длинный монолог об истории Австралии.  Я вытерпел его как раз до окончания Первой Мировой войны, когда совместное действие болеутоляющего, смены часовых поясов и бокала вина не заставили меня заснуть. Это вызвало не очень ловкие попытки моих американских коллег за столом меня растолкать. Радд был очень деликатно  к этому отнёсся, чего нельзя сказать о моей команде, которая с шумным удовольствием взяла манеру высмеивать мою недипломатическую дремоту. Я был потрясён, когда, встав на следующее утро с постели, увидел, что вся верхняя часть тела у меня в чёрных, синих и жёлтых пятнах. Врач ВВС США, который был со мной в поездке, вызвал по телефону нескольких австралийских врачей, и каждый удивлялся, что синяки появились через неделю после моего падения, однако в типичной манере «осси» и добрыми улыбками они сказали, что всё пройдёт само. Остальная часть турне, хоть и была долгой, прошла без происшествий.

Большинство из многих прочих поездок за границу во времена Буша, кроме частых визитов в Ирак и Афганистан, попадали в категорию, которую бывший госсекретарь Джордж Шульц называл «садоводством» - укрепление и поддержка отношений с друзьями, союзниками и прочими. Главными для меня всегда были встречи и разговоры с нашими мужчинами и женщинами в военной форме по всему миру. Каждая такая встреча, казалось, передавала мне от них очень необходимый заряд энергии и идеализма, в которых я очень нуждался, возвращаясь в Вашингтон.

Продолжение

Читать с начала

 

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII

Мне не нравилось быть министром обороны. Как выражались солдаты, на меня слишком многое навалилось: иностранный войны, война с Конгрессом, война с собственным министерством, одни кризис за другим....

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VII. Окончание

Зимой 2007-2008 года я имел дело с горячими точками о всему миру: Ирак, Иран, Афганистан, Пакистан, Северная Корея, Китай, Венесуэла и израильско-палестинский конфликт. Мои дни были заполнены  ош...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VII

В разгар двух крупных войн и бесчисленных  других проблем в области национальной безопасности я вынужден был также улаживать бесконечные организационные вопросы в министерстве обороны. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VI. Окончание

Несмотря на провал нескольких законодательных попыток со стороны демократов изменить стратегию Буша в Ираке в сентябре 2007 года,  критика войны с их стороны  не ослабевала; как и их усилия ...

Подробнее...

Google+