Долг. Военные мемуары министра. Глава V. Продолжение 2

Грузия

Петреус был моим ближайшим помошником

Когда распался Советский Союз и Грузия (древняя страна на Кавказе, аннексированная Россией в начале девятнадцатого века) объявила независимость, две про-российские грузинские провинции, Южная Осетия и Абхазия, объявили свою независимость. Кровавый конфликт продолжался до 1994, когда , наконец, смогла провести переговоры о прекращении огня, подкрепленные российскими миротворческими силами в обеих провинциях.

Хрупкий мир сохранялся до января 2004 года, когда воинственный и импульсивный грузинский националист Михаил Саакашвили был избран президентом. Летом 2004 года Саакашвили направил войска министерства внутренних дел в Южную Осетию под предлогом подавления «бандитизма», чтобы вновь установить грузинский контроль. Грузины были вынуждены позорно уйти, но нарушение ими статус-кво привело в ярость русских. Когда Саакашвили летом 2006 в третий раз направил войска в требующую независимости провинцию года, это стало сигналом, что он готов воевать за возврат двух про-российских сепаратистских провинций. Российская ненависть к Саакашвили была подпитана ещё больше, когда в 2007 он отправился на границу Абхазии и пообещал лоялистам, что они в течение года окажутся «дома».

Русские использовали объявление независимости Косово (бывшее частью Югославии и обладавшее давними историческими связями с Сербией) в феврале 2008 года, которое поддерживали и европейцы, а про-сербская Россия выступала против, в качестве предлога, чтобы повысить градус обстановки в Грузии. Логика Запада в поддержке независимости Косово, должна быть применена также и к Абхазии и Южной Осетии. В апреле Путин заявил, что Россия, возможно, могла бы признать независимость этих двух провинций. 21 апреля Саакашвили позвонил Путину и потребовал, чтобы Россия сменила курс по признанию, и сослался на заявления западных правительств, выступавших против этого. Путин воспользовался крайне нелитературным русским, рассказывая Саакашвили, куда ему надо засунуть западные заявления. Вскоре после этого Грузия мобилизовала войска, а Россия в ответ направила 400 воздушных десантников и батарею гаубиц в районы вблизи линии прекращения огня. Летом Случаи насилия в обеих провинциях участились. И 7 августа Грузия начала массированный артиллерийский обстрел и нашествие, чтобы вернуть столицу Южной Осетии Цхинвали.

На следующий день российские силы наводнили Южную Осетию, наголову разбили грузин и вошли глубоко на территорию Грузии, карательное нападение имело целью разрушение грузинской военной инфраструктуры. Они атаковали военные сооружения – особенно те, которые были сертифицированы НАТО – и разрушили катера прибрежной охраны, военное снаряжение, коммуникации и многие деревни. Заместитель начальника Генштаба России заявил в то время, что русская миссия состояла в ослаблении грузинских войск, но очевидно, что русские также направили сигнал другим правительствам в Центральной Азии (и Украине) об опасности попыток интеграции с НАТО.

Русские устроили ловушку, и импульсивный Саакашвили кинулся прямо в неё. Русские, в частности Путин, хотели утвердить вновь традиционно российскую сферу влияния, в том числе на Кавказе. Корреспондент спрашивал меня, доверяю ли я «ещё» Путину? Я ответил: «Интересное слово «ещё». Я никогда не верил, что кто-то может проводить политику национальной безопасности на основе доверия. Я думаю, что национальная политика безопасности проводится на основе интересов и реалий». После встречи с Путиным в 2001 году президент Буш сказал, что он заглянул Путину в глаза и «почувствовал его душу». Я говорил некоторым из моих коллег наедине, что смотрел в глаза Путину и, как я и ожидал, увидел хладнокровного убийцу.

По мере развития вторжения президент Буш, Конди, Стив Хэдли, адмирал Муллен и я были на связи с нашими партнёрами и в России, и в Грузии – убеждая русских остановиться и выйти за линии прекращению огня, в то же время убеждая грузин не устраивать никаких глупостей и провокаций. Когда я говорил с Сердюковым 8 августа, я сказал, что нас встревожила эскалация враждебности, и советовал ему «в очень резких выражениях остановить продвижение сил и прекратить воздушные и ракетные удары по Грузии». Я спросил его напрямик, намерены ли они захватить всю Грузию. Он сказал, что нет. Я был равно резок с грузинским коллегой. Я сказал ему: «Грузия не должна идти на конфликт с Россией, вам не победить», и что грузинским войскам необходимо прекратить военные действия и уйти на выгодные для обороны позиции. Кроме того, надо было избежать прямого контакта грузинских и российских сил. Я убедил его, что мы оказываем давление, чтобы русские не вводили больших сил в Грузию, и что мы уважаем грузинскую территориальную целостность. Такие телефонные переговоры продолжались ещё несколько дней.

Грузины потребовали немедленного возвращения домой из Ирака 1800 человек из состава грузинских вооруженных сил, которые были направлены нам в помощь. Ещё намного ранее мы договорились, что если Грузия захочет вернуть эти войска домой, мы возражать не будем. В то же время мы были крайне обеспокоены тем, что русские могут вмешаться в переброску по воздуху этих грузинских войск и последующей гуманитарной помощи Грузии. Последнее, чего мы хотели – военной конфронтации с русскими или того, что они возьмут на прицел один из наших транспортов. Соответственно, адмирал Муллен в тесном контакте с российским военным коллегой, ныне генералом Николаем Макаровым, и сотрудники нашего посольства в Грузии были в контакте с русскими на местах, чтобы обеспечить их точной информацией о времени входа каждого из наших самолетов в грузинское воздушное пространство и выразить надежду, что их не тронут. Мы дали гарантии, что не обеспечиваем грузин дополнительными военными средствами, которые могут обращены против русских. Воздушная переброска грузинских войск началась 10 августа и была на следующий день завершена, а 13 августа я приказал начать оказывать гуманитарную помощь. Вмешательства со стороны русских не было.

Президент Франции Николя Саркози вёл переговоры о прекращении огня, которое должно было войти в силу с 12 августа, и президент Медведев сказал в тот день, что русские его соблюдают. Это было неправдой. 17 августа русские попросили о том, чтобы начать выводить войска на следующий день. На тот момент русские войска были в сорока милях к западу от Тбилиси, столицы Грузии, и оккупировали большие территории страны. Русские не выводили войска до середины октября. В то же время, в сентябре Россия признала независимость и Абхазии, и Южной Осетии. Поддержали лишь Никарагуа и палестинская террористическая группа Хамас. Райс позже бранила Лаврова за такой «триумф» российской дипломатии.

Хотя в нашем правительстве и вообще повсюду было широкое согласие в том, что агрессивность и импульсивность Саакашвили дали русским возможность наказать Грузию, но жестокость и размах российских военных (и кибер) операций открыли многим глаза. На пресс-конференции 14 августа я сказал, что «поведение России за прошедшие недели поставило под вопрос все основы (нашего стратегического) диалога и имело глубокие последствия для наших отношений в области безопасности – и двусторонние, и с НАТО». Я продолжил: «Я думаю, что все государства Европы смотрят на Россию другими глазами». Однако, отзываясь о вызовах, с которыми мы столкнулись и в России, и в Грузии, я сухо отметил: «Обе стороны в отношениях с нами не придерживались правды».

Президент Буш и все его старшие советники знали, что если мы предпримем мощные односторонние политические и экономические действия против России, то мы больше подвергнем риску Соединённые Штаты, чем русских, которые будут изолированы из-за вторжения. Заявление Европейского Союза с критикой русского вторжения было предсказуемо. (Мне это напомнило о первом кризисе в правительстве, когда в первую неделю моей работы в ЦРУ в августе 1968-го Советы вторглись в Чехословакию. Как говорят сами европейцы, они были в ужасе от жестокого нашествия, для них всё вернулось на круги своя в обычном бизнесе с Советами через три или четыре месяца.)

Администрации Буша не хватало времени, энергии и терпения, чтобы попытаться вернуть отношения с русскими в прежнее русло. При том, что оставалось всего пять месяцев, никто на самом деле об этом не заботился. Была лишь одна дополнительная, скромная выгода после российского вторжения – через шесть дней поляки подписали соглашение с нами о разрешении на базирование в своей стране десяти перехватчиков.

Сирия

Сирия была проблемой для США два последних десятилетия Холодной войны. Режим, контролируемый семьёй Асада, вёл несколько войн с Израилем, вторгся в Иорданию, стал союзником Ирана и поддерживал многочисленные террористические группировки и группы вооружённых ополченцев, создающие проблемы на Ближнем Востоке. Весной 2007 года израильтяне предоставили нам исчерпывающие доказательства того, что Северная Корея тайно строит в Сирии ядерный реактор. Администрация разделилась в мнении о том, как реагировать, наши возможности были ограничены тем фактом, что об этом ошеломляющем событии нас проинформировали израильтяне, и следовательно, они находились в положении, когда могли значительно повлиять – если не диктовать – что именно можно публично раскрыть и когда. Аргументы в пользу существования реактора и роли Северной Кореи в его строительстве очень сильно зависели от израильской разведки. Наши дебаты в последующие месяцы о том, предпринимать ли военные действия, и о том, насколько тесно работать с израильтянами, в отношении Сирии были существенны, но они же во многом стали прототипом споров относительно иранской ядерной программы в 2008 году и позднее.

Считалось, что контакты между ядерными организациями Северной Кореи и высокопоставленными сирийцами начались ещё в 1997 году. В 2005-м мы обнаружили на востоке Сирии строительство огромного сооружения, но цели стали ясны лишь после того, как израильтяне в 2007 предоставили фотографии, сделанные внутри. Дизайн был весьма схож с дизайном северокорейского реактора Йонгбьон, и наши аналитики пришли к выводу, что реактор способен производить плутоний для ядерного оружия.

Многие годы Сирия была целью высокого приоритета для разведки США, как и всё, относящееся к возможному развитию оружия массового поражения, в частности, ядерного оружия. Раннее обнаружение строительства крупного ядерного реактора в таком месте, как Сирия, это те разведданные, с которыми США прекрасно работают. Но к тому времени, когда израильтяне проинформировали нас о площадке, строительство реактора значительно продвинулось. Это был существенный провал разведывательных агентств США, и я спросил президента: «Как мы можем вообще быть уверены в оценке масштаба северокорейской, иранской и других возможных программ» при таком провале? Удивительно, но ни президент, ни Конгресс не уделили этому большого внимания. А при таких-то ставках они были обязаны это сделать.

Пока команда Буша по национальной безопасности обсуждала, что делать с реактором, я попросил генерал-лейтенанта Мартина Демпси, действующего командующего Центрального Командования, обеспечить нам несколько военных возможностей и приложить к каждой список различных целей. И 15 мая я направил доклад Демпси советнику по национальной безопасности Стиву Хэдли для президента. Доклад был сконцентрирован и на том, как мы могли бы разрушить сирийскую поддержку Хизболлы в Ливане и, в частности, как мы могли бы воспрепятствовать Хизболле свернуть слабое ливанское правительство в обмен на военный удар по Сирии. Успешное сдерживание Хизболлы потребовало бы использования американских сухопутных войск, а этого президент не стал бы делать. Я сказал Хэдли, что есть много других моментов, которые надо принять во внимание, в том числе влияние военного удара по Сирии на Большой Ближний Восток – в конце концов, мы уже вели две войны в этом регионе или вблизи от него. Нам также надо было обдумать, поддержат ли публично удар короли Саудовской Аравии и Иордании. И как насчёт риска для 7 000 американцев в Сирии?

В следующие недели Чейни, Райс, Хэдли и я часто обсуждали наши возможности по Сирии. Чейни считал, что мы должны атаковать площадку, чем скорее, тем лучше. Он полагал, что мы только должны воспрепятствовать Сирии в доступе к ядерному оружию, но мощный удар должен был стать мощным сигналом иранцам отказаться от своих ядерных амбиций. Мы ещё могли бы, сказал он, одновременно ударить по складам оружия Хизболлы в Сирии, чтобы их ослабить – постоянный ключевой приоритет израильтян. С помощью нападения мы даже могли бы значительно всполошить Асада, чтобы прекратить его тесные связи с Ираном, таким образом ещё больше изолировав Иран. Чейни часто поднимал вопрос, как наши действия или бездействие повлияют на связи с израильтянами и их дискуссиями о том, что делать. Как всегда, Дик излагал свои взгляды логично и аналитически. Он, Райс, Хэдли и я – часто к нам присоединялись Майк Муллен, директор национальной разведки Майк МакКоннел и директор ЦРУ Майк Хайден – сидели вокруг стола в кабинете Хэдли в Белом Доме и за ланчем или, жуя чипсы с сальсой, рассматривали варианты, стоящие перед президентом. Чейни знал, что из нас четверых он один считал удар основным и единственным вариантом. Но, возможно, он мог бы уговорить президента.

Наша первая длительная встреча всей группы с президентом произошла вечером 17 июня. К Чейни, Райс, Хэдли и мне присоединились Муллен, глава администрации Белого Дома Джо Болтен и несколько сотрудников комитета по национальной безопасности. Тогда моё мнение на следующие четыре года было сформировано несколькими доминирующими мыслями: у нас уже шли две войны в мусульманских странах, наши военные коммуникации были слишком растянуты, большинство государств считало, что мы слишком спешим использовать военную силу, и последнее, что необходимо Америке, так это нападение на ещё одну арабскую страну. Я считал, что у нас есть и время и варианты помимо немедленного военного удара. Пользуясь записями, я говорил резко:

  • Без конкретных доказательств того, что государство предпринимало враждебные действия против американцев (Ливия – 1986, Панама – 1989, Афганистан – 2001), мне неизвестны прецеденты внезапных американских нападений на суверенное государство. Мы не устраивали «Пёрл-Харбор». Вспомните, президент Рейган осудил израильскую атаку на иракский реактор «Осирак» в 1981 году.
  • Вера США в оружие массового поражения подвергается глубоким сомнениям внутри страны и за рубежом в результате действий в Ираке.
  • На Ближнем Востоке, в Европе и, возможно, в значительной части американского общества израильская убеждённость также сомнительна, если не более того. Военный действия, основанные на информации, предоставленной третьей стороной, предельно рискованны. Интересы США и Израиля не всегда совпадают.
  • Любые израильские действия после нерешительной войны с Хизболлой (в 2006 году) будут считаться провокацией, направленной на устрашение и восстановление доверия к себе, и укрепление слабого израильского правительства. Действия Израиля могут стать началом новой войны с Сирией.
  • Любое неприкрытое упреждающее нападение вызовет вспышку гнева на Ближнем Востоке, в Европе и в самих США. Усилия доказать обвинения против Сирии и Северной Кореи, основанные на нынешних доступных разведданных, окажутся безуспешными или будут подвергнуты глубокого скепсису. Военные действия США будут считаться ещё одним поспешным шагом безответственной администрации и могут подвергнуть опасности наши усилия в Ираке, Афганистане, и даже по ПРО в Европе. Их будут рассматривать, как попытку компенсировать или отвлечь внимание от неудач в Ираке.

Я сказал присутствующим, что согласен с тем, что реактор нельзя позволить задействовать, но мы не должны использовать его как предлог для попытки решить наши проблемы с Сирией, и умиротворить Израиль ударами по другим целям, как советовал Чейни. Мы должны сконцентрироваться только на реакторе. Я сказал, что предпочтительным подходом, по-моему, стали бы дипломатические усилия на начальном этапе, а военный удар нужно рассматривать как последнее средство. Нам надо показать, что сделали сирийцы и северокорейцы, и сконцентрироваться на нарушении или резолюций Совета Безопасности ООН, Договора о нераспространении и так далее. В ООН нам надо потребовать немедленно заморозить деятельность на площадке и направить инспекцию представителей пяти постоянных членов Совета Безопасности (США, Британии, Франции, России и Китая). Мы должны ясно заявить, что США не позволят запустить реактор, и обратятся в Совет Безопасности и МАГАТЭ для переговоров о разрушении или замораживании проекта. Я сказал, что такой подход потребует от президента Сирии Башара Хафеза аль-Асада либо согласия на эти требования, либо доказательств, что эта площадка – совсем не то, чем мы её считаем. Если он сделает последнее, мы воспользуемся дипломатией для разрядки кризиса, а если, как мы считаем, он не сможет этого сделать, мы удержим другие правительства от действий – вводить или не вводить шаги по нераспространению. Как я позже сказал президенту, опция отсрочки действующего статуса реактора остаётся для нас доступной в ходе дипломатических процедур. Я завершил свои замечания словами: «Подозреваю, что никто в мире не сомневается в желании администрации использовать силу – но лучше воспользоваться ею в качестве последнего средства, а не первого шага». На следующий день после видеоконференции с Петреусом и нашим послом в Ираке Райаном Крокером президент отвёл меня в сторонку и поблагодарил за комментарии прошлого вечера. Он знал, что Хэдлм, Райс и я обсуждали «вариант Тодзио» – по имени премьер-министра Японии, отдавшего приказ о внезапной атаке на Пёрл-Харбор – только этим утром, и просто сказал: «Я не собираюсь это делать».

В конце июня разгорелись дебаты, поскольку израильтяне давили на нас с тем, чтобы мы начали действовать или помогли им это сделать. Президент был на стороне израильтян – как и Чейни – и очень восхищался премьер-министром Эхудом Ольмертом, а я искренне волновался, что Буш мог просто решить позволить израильтянам заботу о реакторе, отказавшись от выгод последовательного подхода, и при этом оставив на долю США все последствия удара. Старшие представители администрации снова наметили наши позиции на встрече с президентом 20 июня. Чейни сказал, что нам надо нанести удар по реактору немедленно. Райс и я поддерживали постепенный подход, начиная с дипломатии, но если мы потерпим неудачу, то предпримем военные действия. Генерал Пейс поддержал этот подход, сказав, что он «даёт двойной шанс выиграть». Хэдли отметил, что если мы дадим Асаду слишком много времени, он организует арабский мир против нас. Я предупредил президента, что Ольмерт старается усилить давление.

В начале июля я в частном порядке обменялся мнениями с президентом. Я сказал ему, что недавно читал различные заявления о применении силы бывшими министрами обороны Кэпом Вайнбергом и Доном Рамсфельдом, равно как и Колином Пауэлом и Тони Блэром, и что единственное, в чем все они согласны – использование силы должно быть последним средством после того, как все остальные меры окончились неудачей. Я предостерег, – упреждающий американский удар ради разрушения реактора приведет в «огромной отрицательной реакции» внутри страны и за рубежом, с риском фатального ослабления остающейся поддержки наших усилий в Ираке, и наша коалиционная поддержка может испариться. В то же время, если мы позволим израильтянам заняться этой проблемой, нас будут считать соучастниками или заговорщиками, и этот вариант тоже приводит к риску разжигания более обширной войны на Ближнем Востоке и непредсказуемой реакции в Ираке. Я убеждал Буша, что надо «сказать премьер-министру Ольмерту, что мы не позволим задействовать реактор, но Израиль должен дать нам разобраться с этим делом по-своему. Если нет, то они действуют сами по себе. Мы им помогать не будем». Далее я сказал президенту, что ему следует говорить с Ольмертом очень прямо, и если Израиль начнёт действовать военными мерами, то он подвергнет риску весь спектр отношений Израиля с США.

Президент разговаривал с Ольмертом 13 июля, и хотя он уклонился от того, чтобы представить дело так, как я советовал, он сильно надавил на премьер-министра, чтобы «дать нам самим обо всем позаботиться». Ольмерт ответил, что реактор представляет угрозу существованию Израиля, и он не может доверять дипломатии, даже если усилия возглавят США. В процессе обсуждения президент пообещал не распространять известия о реакторе публично без одобрения Израиля.

Вся команда президента по национальной безопасности собралась на следующее утро, и фокус внимания сошёлся на израильтянах. Я был в ярости. Я сказал, что Ольмерт просил нашей помощи по реактору, но оставил нам лишь один вариант – разрушить его. Если бы мы не сделали, как он хотел, то Израиль стал бы действовать, и мы ничего не могли бы с этим поделать. США стали заложниками политических решений Израиля. Если бы произошло тайное нападение, все обратили бы внимание на то, что делает Израиль, а не Сирия и Северная Корея. Я предостерегал, что если после нападения разразится более широкая война, то США будут обвинять в том, что они не сдержали Израиль. «Наше предложение «первые шаги – дипломатические/политические» обязательно проявится, и всё будет выглядеть так, что американское правительство подчиняется стратегическим интересам слабого правительства Израиля до такой степени, что уже напортачило с одним конфликтом в регионе (против Хизболлы в 2006 году), и мы не хотим конфронтации с израильтянами или не желаем как-то перейти им дорогу».

Я всегда был настроен в значительной степени про-израильски. В качестве морального и исторического императива, я верю в безопасное, жизнеспособное еврейское государство, имеющее право на самозащиту. Но наши интересы не всегда идентичны, как я уже говорил ранее, и я не готов рисковать жизненно важными стратегическими интересами Америки ради того, чтобы приспособиться к взглядам израильских политиков из числа сторонников «твёрдой руки». Президент сказал, что на него произвела впечатление «непреклонность» Ольмерта, и он не желал опередить премьер-министра в дипломатических инициативах или слишком на него давить. Райс позже перезвонила мне и выразила глубокую тревогу из-за этой ситуации. Я сказал, что мог бы снова поговорить с президентом, и она ответила: «Воспользуйтесь моим именем и рассчитывайте на меня».

Хэдли, Райс, заместитель председателя Объединённого комитета Картрайт, МакКоннел, Хайден, Болтен и я собрались в понедельник, шестнадцатого числа. Болтен спросил меня, занял ли президент «правильную позицию» по вопросу реактора и Израиля. Я эмоционально ответил «нет». Я сказал, что он отдал американские стратегические интересы в Ираке, на Ближнем Востоке и с другими нашими союзниками в руки израильтян, и он должен настаивать на том, чтобы Ольмерт дал возможность США разобраться с сирийской проблемой. Надо сказать Ольмерту, что на кон поставлены жизненно важные интересы Америки, как я уже утверждал ранее, и если необходимо, с проблемой будет решено так или иначе ещё до того, как Буш покинет свой пост. Я повторил то, что говорил ранее о том, что Ольмерт загоняет нас в угол. Тем не менее, стало ясно, что вице-президент, Эллиот Абрамс из числа сотрудников Комитета Национальной Безопасности, мой коллега Эрик Эдельман, советник Конди Элиот Коен и другие – все были за то, чтобы позволить Израилю делать всё, что он захочет. Я склонен думать, что сам президент сочувствовал этому мнению, вероятно, главным образом потому, что сочувствовал взглядам Ольмерта на реактор, как на угрозу самому существованию Израиля, хотя я никогда не слышал, чтобы он это высказал. Не противодействуя Ольмерту, Буш фактически встал на сторону Чейни. Не дав израильтянам красный свет, он фактически дал им зелёный.

6 сентября израильтяне атаковали реактор и разрушили его. Они настаивали на сохранении существования реактора в тайне, полагая – и, как оказалось, верно – что отсутствие демонстрации реактора общественности и замешательство из-за его разрушения могли убедить Асада не давать военного ответа. Но Конди и я были расстроены тем, что Сирия и Северная Корея предприняли наглое и рискованное предприятие в нарушение многочисленных резолюций Совета Безопасности и международных договоров, чтобы создать тайные ядерные мощности в Сирии, вероятно, в их числе и другие площадки и лаборатории, и политически никак не заплатили за это. И мы не смогли воспользоваться гамбитом к своей выгоде, отделив Сирию от Ирана или пойдя на более жёсткие санкции по Ирану.

В течение недели сирийцы начали прилагать массовые усилия, чтобы разрушить далее руины здания реактора и убрать все уличающие из структуры и оборудование, связанное с реактором. Они работали ночью, под прикрытием брезента, чтобы замаскировать свою деятельность. Как и настаивали израильтяне, мы молчали и наблюдали за работой сирийцев. Наконец, в апреле 2008 года, когда израильтяне решили, что риск сирийского военного ответа по большей части сошел на нет, мы публично продемонстрировали фотографии и разведывательную информации о сирийском реакторе. К тому моменту любая реальная возможность использовать в широких политических целях и целях нераспространения то, что сделали сирийцы и северокорейцы, была по большей части утеряна. Отсутствие какой-либо сирийской реакции на нападение израильтян – после отсутствия реакции Ирака на бомбежку Израилем его реактора «Осирак» в 1981 году – вновь укрепило в своём мнении тех в Израиле, кто был убеждён, что любое нападение на иранские ядерные площадки спровоцирует, самое большее, очень ограниченный ответ.

С нашей стороны крайне чувствительный и сложный вызов безопасности открыто обсуждался без каких-либо осложнений. Президент сразу же выслушал мнения своих старших советников о возможных последствиях и принял жёсткое решение, основываясь на том, что он услышал, и на своей собственной интуиции. И не было никаких утечек. Хотя я сам не был удовлетворен тем, какой мы избрали путь, я сказал Хэдли, что этот эпизод был моделью того, как принимаются решения в области национальной безопасности. В конце концов, крупная проблема была решена, и ни одно из моих опасений не реализовалось. Сложно критиковать успех. Но мы допустили применение оружия до использования всех средств дипломатии, и попустительствовали ещё одному акту превентивной войны. Это всё больше нервировало меня в отношении ещё более неясных проблем безопасности.

Продолжение

Читать с начала

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава X

Морозным октябрьским солнечным днём 1986 года я стоял у горного хребта в северо-западном Пакистане вблизи афганской границы. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 4

Как я говорил выше, в первые несколько месяцев работы при Обаме потребовалось много выдержки, чтобы сидеть за столом, когда каждый, начиная с президента и ниже обрушивались с критикой на Буша и его ко...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доста...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Google+