Долг. Военные мемуары министра. Глава V. Продолжение

Россия

В Москве с С. Ивановым

Один из моих первых полётов на этом самолёте состоялся в феврале 2007 году в Севилью (Испания), на встречу министров обороны, а затем на Мюнхенскую конференцию по безопасности. Находясь в Севилье, я встретился с Сергеем Ивановым, который приблизительно шесть месяцев как был министром обороны России, и вскоре должен был стать первым заместителем премьер-министра.

 

Иванов находился в Севилье на встрече Совета -НАТО. Это был свободный от предрассудков человек, очень спокойный, свободно разговаривающий по-английски и более искренний, чем большинство российских чиновников. Во время нашей встречи он сказал мне, что Россия хотела бы выйти из Договора о ликвидации ракет средней дальности, подписанного при администрации Рейгана, который запрещал Соединённым Штатам и Советском Союзу (позже России) разворачивать ракеты средней дальности (с радиусом действия от 300 до 3 400 миль). Иванов сказал, что это нелепо, что сегодня Соединённые Штаты и Россия являются единственными государствами в мире, которые не могут разворачивать эти типы ракет. Он сказал, что Россия не будет разворачивать их на западе, но хотела бы разместить их на юге и на востоке – чтобы противостоять Ирану, Пакистану и Китаю. Я ответил, что если Россия хочет аннулировать договор, то «Вы сами по себе. Соединённые Штаты не согласятся отбросить договор об РСМД.» Мы согласились не соглашаться по ПРО в Европе – хотя он и дал согласие отправить российских экспертов в Вашингтон для продолжения дискуссий по этому вопросу – а так же по вопросу поставок российских вооружений в Китай, Иран и Венесуэлу. Мы также согласились поддерживать связь друг с другом. Затем он пригласил меня посетить Россию.

Ежегодно высшие правительственные должностные лица, политические деятели, академики и эксперты в области безопасности из США, Европы и других стран, собираются на Мюнхенскую конференцию по безопасности, чтобы сотрудничать, обмениваться идеями, выслушивать доклады и вообще общаться накоротке с другими влиятельными людьми. «Три амигос» американского сената – Джон Маккейн, Линдси Грэм и Джо Либерман – всегда там бывают. Я находил это собрание чрезвычайно утомительным, и после второго раза зарёкся от повторных приездов туда.

В 2007 году, тем не менее, будучи всё ещё новичком на этой работе, я почувствовал себя обязанным приехать. В просторном конференц-зале старого отеля высшие должностные лица сидели за длинными, узкими столами, расположенными рядами по бокам центрального прохода. За рядами столов было установлено примерно двадцать пять рядов стульев для остальных участников, имевших возможность хорошо видеть постамент – и спины всех нас, восседавшими за этими столами. Я сидел в проходе в первом ряду. Прямо через проход от меня в следующем порядке сидели Путин, немецкий канцлер Ангела Меркель и президент Украины Виктор Ющенко. Ющенко, очень хотевший дистанцировать Украину от России и даже вступить в НАТО, был очень болен, а его лицо было изрыто ужасными оспинам – результат, как он был твёрдо убеждён, попытки российских спецслужб смертельно отравить его. Когда Меркель отошла к подиуму, чтобы открыть конференцию, она оставила всего лишь пустой стул, разделяющий Ющенко и Путина. Со своей точки обзора, я смог увидеть как Ющенко свирепо с нескрываемой злобой уставился на Путина. И я уверен, что это чувство было взаимным.

Следующим выступал Путин и, к всеобщему удивлению, он выступил с обличительной речью против Соединённых Штатов. Он утверждал, что Соединённые Штаты использовали неоспоримую военную мощь, чтобы создать и эксплуатировать «однополярный» мир и, таким образом, в результате американского доминирования, мир стал более неустойчивым, и все стали свидетелями «ещё большего количества войн и региональных конфликтов». Он сказал, что «почти ничем не сдерживаемое гипертрофированное применение силы» Соединёнными Штатами и их пренебрежение основными принципами международного закона подтолкнули гонку вооружений, поскольку незащищённые страны занялись вооружением, включая ядерное, чтобы обеспечить собственную безопасность. Путин спросил, почему США создают передовые базы по 5000 человек в каждой на границе с Россией; почему НАТО агрессивно расширяется в направлении не представляющей военной угрозы России; и почему система противоракетной обороны разворачивалась в Польше, в непосредственной близости от российской границы. В заключение он сказал, что Россия, «с её тысячелетней историей» вряд ли нуждается в советах, как себя вести на международной арене. В ответ на заданный кем-то вопрос, он сделал отступление, охарактеризовав президента Буша как порядочного человека и того, с кем можно иметь дело. Тем не менее, в целом воздействие замечаний Путина, особенно на европейских участников, было подобно ледяному душу. Своими антиамериканскими ремарками он совершенно явно пытался вбить клин между Европой и Соединёнными Штатами, но все вопросы, которые он задавал, были враждебны по тону и по содержанию. Он неправильно просчитал свою аудиторию. Когда он возвращался на место, он подошёл ко мне, пожал руку и повторил приглашение Иванова посетить Россию.

Я чувствовал, что жёсткость его ремарок предоставляет мне удобный случай. Так что, ещё пока он говорил, я уже начал переписывать свою вступительную часть своей речи, которую я должен был произнести на следующий день. Моя речь должна была ознаменовать моё первое публичное появление за границей в качестве министра обороны, и среди участников царили немалые ожидания по поводу того, как я, известный как поборник Холодной войны, отвечу Путину. Некоторые присутствовавшие там американские официальные лица, включая кое-кого из Государственного департамента, очень надеялись, что я буду жёстким..

Посоветовавшись с моим заместителем помощника министра по Европе, Дэном Фата, чьему мнению я доверял, я решил не отвечать Путину в том же духе, но вместо этого использовать юмор как оружие.

«Говоря о проблемах, уходящих корнями в прошлое на много лет назад, у меня, как у старого бойца «Холодной войны», одна из вчерашних речей почти вызвала ностальгию по менее сложным временам. Почти вызвала. Многие из Вас обладают опытом дипломатии и политики. У меня, как и у другого вчерашнего докладчика [Путина], совершенно иной опыт – карьера разведчика. И, я догадываюсь, старые разведчики привыкли выражаться прямо.

Однако я прошёл переподготовку, проработав четыре с половиной года президентом университета и общаясь с преподавателями. И, как и подавляющее большинство президентов, усвоил за последние несколько лет, что, когда речь заходит о преподавании, или «будь обходителен», или «уходи».

Настоящий мир, в котором мы живём – это совершенно другой, гораздо более сложный мир, чем тот, который был двадцать или тридцать лет назад. Все мы сталкиваемся с многочисленными общими проблемами и вызовами, которые необходимо решать в сотрудничестве с другими странами, включая Россию. Поэтому я на этой неделе принял приглашение президента Путина и министра обороны Иванова посетить Россию.

Одной Холодной войны было вполне достаточно».

По кивкам и улыбкам в зале я убедился, что взял правильный курс. Остальная часть моей речи была целиком посвящена НАТО и ряду мировых проблем, включая необходимость для членов альянса вкладывать больше средства в оборону и делать большее в Афганистане. Я также протянул оливковую ветвь нашим старым союзникам. Министр Рамсфельд как-то раз ссылался на различия между «старой Европой» (наших исконные партнёры по НАТО) и «новой Европой» (теми бывшими государствами Варшавского договора, которые присоединились к альянсу, с явным подтекстом американского предпочтения к последним). Я решил внести ясность в это различие, а заодно донести информацию об альянсе, которой буду продолжать делиться на протяжении всей моей работы в качестве министра:

«На протяжении многих лет люди пытались разделить государства Европы на разные категории: «свободный мир» против «тех, кто за железным занавесом»; «Север» против «Востока»; «Восток» против «Запада»; и, как мне сказали, нечто подобное уже произносилось в терминах «старая» Европа против «новой».

Все эти характеристики в прошлом. Я бы охарактеризовал сегодняшнее различие как весьма практичное – скажем так взгляд «реалиста»: оно состоит в том, что одни члены альянса делают всё возможное для того, чтобы выполнить коллективные обязательства, а другие – нет. НАТО – это не «партнёрство на бумаге» или «общественный клуб», или «место для дискуссий». Это военный альянс – союз с очень и очень важными подлинно мировыми обязательствами.

Реакция на мою речь дома и в Европе была одинаково положительной. Я получил послание от сэра Чарльза Пауэла, помощника премьер министра Маргарет Тэтчер по национальной безопасности, ухватившего мою основную мысль. По его словам я «нашёл совершенно правильный подход, чтобы отшлёпать Путина и поставить его на место».

Когда я докладывал президенту свою точку зрения по конференции в Мюнхене, я поделился с ним своим убеждением, что с начиная с 1993 года и поныне Запад, и, в частности, Соединённые Штаты, совершенно недооценивали степень унижения России из-за поражения в Холодной войне и последовавшего за этим распада Советского Союза, который приравнивался к закату многовековой Российской Империи. Последовавшее за коллапсом высокомерие американских официальных лиц, бизнесменов и политиков, с которым они говорили русским как вести их внутренние и внешние дела (не обращая внимания на душевное психологическое воздействие на них стремительного падения со статуса сверхдержавы) должно было привести к глубокому и долгосрочному негодованию и чувству ожесточённости.

Чего я не сказал президенту, так этот того, что я убеждён, что отношения с Россией совершенно испортились после того, как в 1993 году Буш 41 покинул свой пост. То, что Горбачёва убедили согласиться на объединение Германии как члена НАТО, было огромным достижением. Но столь быстрое продвижение после крушения Советского Союза, с целью включения в состав НАТО такого большого количества бывших подчинённых ему государств, было ошибкой. Быстрое включение Прибалтики, Польши, Чехословакии и Венгрии было правильным решением, но я убеждён, что на этом процесс надо было притормозить. Соглашения США с Румынией и Болгарией о ротации войск на базах этих стран было ненужной провокацией (в особенности потому, что мы практически никогда не размещали больше 5000 солдат ни в одной стране). У России давние исторические связи с Сербией, что было почти совершенно проигнорировано. Попытки включить Грузию и Украину в НАТО были настоящим перебором. Корни Российской империи тянутся в Киев, в девятый век, так что это была монументальная провокация. Готовы ли были Европейцы, а тем более американцы, отправить своих сыновей и дочерей защищать Украину или Грузию? Вряд ли. Так что расширение НАТО было политическим актом, а не тщательно продуманной военной операцией, подрывающей, таким образом, цели альянса и опрометчиво игнорирующей то, что русские считают своими собственными жизненно важными национальными интересами. Подобным образом, ненависть Путина к Договору об ограничении обычных вооружённых сил в Европе (ограничивающему количество и расположение Российских и НАТО-вских неядерных вооружений в Европе) была понятна. Это договор был заключён в то время, когда Россия была слаба, и его условия ограничивали свободу России в перемещении её войск на её собственной территории. Как я позже сказал непосредственно Путину, я бы не поддержал ограничения на мою способность перебрасывать войска из Техаса в Калифорнию.

На протяжении своей карьеры, как я уже говорил, меня характеризовали как непримиримого противника компромисса с Советским Союзом. Виноват, каюсь. Многие проблемы между постсоветской Россией и Соединёнными Штатами выросли из попыток российских лидеров добиваться внутриполитического эффекта, изображая Соединённые Штаты, НАТО и Запад в целом как продолжающуюся угрозу России; из запугиваний соседей, особенно тех, которые когда-то были частью Советского Союза; использования нефтяных и газовых поставок как средства политического давления и вымогания денег у государств на своей периферии и в Европе; грубого злоупотребления политическими правами и правами человека у себя дома; и продолжения поддерживать множества жестоких режимов по всему миру. Но во времена Холодной войны, чтобы избежать между нами конфликта, нам приходилось принимать в расчёт Советские интересы, аккуратно маневрируя везде, где бы они не затрагивались. В 90-х, когда Россия была слаба, и мы не принимали интересы России всерьёз. С их точки зрения мы плохо выполняли работу по наблюдению за Миром и по установлению долгосрочных отношений. При всём при этом усердно поддерживались попытки привести Грузию и Украину в НАТО (не испытывая особых угрызений совести потому, что к 2007 году стало ясно что французы и немцы этого не позволят). По вопросам противоракетной обороны, однако, я старался найти способы приспособить российские интересы и уговорить их стать партнёрами.

Тем не менее, всегда было ясно, что мы будем двигаться дальше, с ними или без них.

Доминирующими темами в отношениях между США и Россией в течение всего моего пребывания на посту министра обороны при Джордже У.Буше будут решение президента разместить противоракетную оборону против Ирана в Восточной Европе, попытки расширения НАТО на Грузию и Украину, и российское вторжение в Грузию. Наша приверженность противоракетной обороне в Европе будет так же доминировать в американо-российских отношениях на протяжении первого срока президентства Обамы.

У русского противостояния развитию американской системы противоракетной обороны глубокие корни. В ходе первых переговоров об ограничении стратегических вооружений при президенте Никсоне, Советы, в конечном счёте, пытались запретить разработку и развёртывание только тех систем противоракетной обороны, которые, как они думали, Соединённые Штаты смогут построить, а они – нет, что, таким образом, давало нам значительное преимущество в стратегических ядерных взаимоотношениях. Результатом стал подписанный в 1972 году договор, вместе с соглашением об Ограничении стратегических вооружений, в соответствии с запланированными обеими странами программами. Объявленная в 1983 году президентом Рейганом Стратегическая оборонная инициатива (СОИ), предусматривавшая создание национальной ПРО с использованием сложнейших технологий, не только разозлила, но, как я считаю, и напугала Советы. Как я в то время шутил, судя по всему, лишь два человека на Земле на самом деле думали, что СОИ сработает – Рейган и Михаил Горбачёв. К тому времени Советы находились под огромным экономическим давлением, и я знал, что они не смогут справиться с подобного рода системой.

Расторжение в 2002 году президентом Бушем договора по ПРО (что позволило США разрабатывать США любые системы ПРО, которые они захотят) и наше дальнейшее развитие перехватчиков наземного базирования, и радаров, размещённых на Аляске и в Калифорнии, наши попытки привести Грузию и Украину в НАТО, и наша поддержка независимости Косово (которому русские решительно противились), в совокупности с российской оппозиции США по Ираку, и другим странам, всё это привело двусторонние отношения к самой низкой точке – мюнхенской тираде Путина в феврале 2007 года. Личные отношения между Бушем и Путиным, однако, остались цивилизованными.

На следующий день после принятия присяги в декабре 2006 года, я ещё больше усугубил и без того сложную ситуацию в отношениях с Россией – порекомендовав президенту Соединённых Штатов разместить в Польше десять ракет-перехватчиков дальнего радиуса действия и связанный с ними радар в Чешской республике. Строительство, как мы надеялись, должно было начаться во второй половине 2008 года. Система должна была обеспечить существенную защиту от иранских ракет для Соединённых Штатов и их европейских союзников, хотя я и признавал, что переговоры будут трудными: Польша хотела куда более значимой военной помощи, а состав правительства Чехии колебался. Русские рассматривали планируемое размещение как попытку подвергнуть риску их возможности ядерного сдерживания и как ещё один шаг в «окружении» их страны. Через несколько недель президент одобрил моё представление.

Я воспользовался приглашение посетить Россию и однажды утром, в апреле, в понедельник, приземлился в аэропорту Шереметьево. Свой первый визит я нанёс министру обороны Анатолию Сердюкову, ранее работавшему в мебельном бизнесе, управлявшему налоговой службой, имевшему обширные личные и политические связи. Встреча состоялась в российском Министерстве обороны, массивном здании без особых отличительных признаков, характерном для советской архитектуры. Таким же неопределённым был конференц-зал. Сердюков мало что понимал в вопросах обороны и был привлечён для того, чтобы реформировать российскую армию – пугающее и даже страшное предложение. Во время наших встреч он действовал по чёткому сценарию и его сопровождал начальник генштаба генерал Балуевский. Наши встречи, как и другие, которые у меня состоялись в Москве, были сосредоточены практически полностью на противоракетной обороне.

Читая по бумажке, Сердюков сразу же заявил, что предлагаемая нами система ослабит способность ядерного сдерживания России и окажет негативное влияние на мир во всём мире. Мы заявляли, что система направлена против Ирана и Северной Кореи, но он утверждал, что ни одна из этих стран не имела ракет, способных достичь Европы и США; и вряд ли была на это способна в обозримом будущем. Россия, сказал он, очень обеспокоена тем, что наша система сможет перехватывать российские баллистические ракеты. Я ответил, что во внимание должны приниматься интересы обоих сторон, и что нам обоим необходимо думать на десять или двадцать лет вперёд. Мой заместитель помощника по политике Эрик Эделман, заверил русских, что радар в Чехии будет размещаться слишком близко, чтобы фиксировать запуски ракет из России; к тому же система не будет иметь возможностей перехватывать российские МБР; а обломки ракет будут сгорать в атмосфере. Казалось русские военные эксперты заинтересовывались и заинтриговывались всё больше. Мы повторили длинный потенциальных областей для сотрудничества, ранее перечислявшийся русским, включая совместную работу по исследованию, разработке, совместному использования данных, собираемых радаром, совместное тестирование компонент системы, и возможное использование радара советской эпохи в Азербайджане. Я пригласил русских посетить наши оборонные объекты на Аляске и в Калифорнии и предположил, что с разрешения правительств Польши и Чехии, русские могут быть допущены к регулярным инспекциям комплексов противоракетной обороны в этих странах. То, что я выложил на стол, выходило далеко за рамки того, что ранее предлагалось русским. Настоящее беспокойство у русских вызывала, разумеется, не та система, которую мы описывали на данный момент, а то, что в какой-то момент в будущем мы могли бы нарастить её дополнительными возможностями, которые будут представлять угрозу их возможностям сдерживания. Хотя Сердюков и Балуевский оставались непреклонны, они согласились продолжить обсуждение этой темы в кругу технических специалистов.

Затем я отправился в Кремль, чтобы встретиться с Путиным. В последний раз я посещал Кремль в 1992 году, в качестве директора ЦРУ, и тогда, въезжая в ворота на лимузине американского посольства, с развевающимися флагами США впереди машины, я чувствовал себя как победитель, совершающий круг почёта. К 2007-му мир изменился, и я вместе с ним. Путин и я встретились за столом в его богато украшенном, очень просторном офисе с большим количеством позолоты и эффектными канделябрами – всё благодаря царям и усилиям коммунистов по сохранению этого. Как я докладывал президенту Бушу, встреча с Путиным была тёплой, сильно отличающейся по тону от Мюнхена. Он благословил идею встречи экспертов по вопросам противоракетной обороны и пригласил меня вернуться в Россию. Он перечислил по памяти длинный список проблем, беспокоящих Россию, вину за которые возложил на Запад. Его тезисы были предсказуемы: у нас схожие взгляды на угрозы и вызовы; многие в США не видят в нас партнёров; почему вы размещаете базы вблизи наших границ?; в ближайшем обозримом будущем у Северной Кореи и Ирана не будет ракет, предоставляющих угрозу в ближайшем обозримом будущем; почему США поддерживают «сепаратистов» в Грузии?; напряжённость не удивительна, учитывая, что мы «смотрели друг на друга через ружейный прицел»; мы хотим быть партнёрами, даже стратегическими союзниками. Проблемой, которая встала ему поперёк горла, был Договор об обычных вооружениях в Европе, который он называл «колониальным» договором «навязанным России». Я попытался представить потенциальные возможности нашего сотрудничества в положительном свете.

По прошествии пятнадцати минут с начала нашей встречи, вошёл помощник и что-то прошептал на ухо Путину. Он неожиданно, но не бестактно завершил встречу, и я был препровожден из офиса. Умер бывший президент Борис Ельцин.

Позже, в тот же день, я вновь встретился с Сергеем Ивановым, в его новом офисе первого зама председателя правительства в российском Белом Доме. Мы обсудили по большей части ту же повестку, однако Иванов добавил некоторые откровения об Иране. «Вы знаете, иранцам не нужны ракеты, чтобы доставить ядерное оружие в Россию» – сказал он, явно готовый постепенно наращивать давление санкциями на Иран, если Тегеран не прекратит обогащение урана.

Хотя пресса сообщила, что я получил «холодный» приём в Москве, я рассказал президенту, что мои встречи были тёплыми, деловыми и на удивление конструктивными. Теперь я понимаю, что наши страны просто перепинывали друг дружке по дороге консервную банку противоракетной обороны, играя на время. Русские осознали, что они поставлены перед свершившимся фактом, и что наши предложения о сотрудничестве существовали только для того, чтобы их принять или отвергнуть. Они надеялись, что смогут выстроить в Европе оппозицию, достаточную, для того, чтобы остановить этот проект. Мы хотели российского участия, но не могли допустить, чтобы их противодействие замедлило наши планы, хотя я лучше бы потратил ещё четыре года, работая над этой проблемой.

По дороге домой я останавливался как в Варшаве, так и в Берлине, чтобы проинформировать правительства этих стран о моих встречах в Москве. Президент Польши Лех Качинский в Варшаве дал ясно понять, что он бы хотел как можно более быстрого продвижения вперёд по противоракетной обороне, чтобы завершить переговоры задолго до выборов 2009 года в Польше. Его министр обороны, Александр Щигло, был менее дружелюбен, сказав, что предложение США (разместить 10 ракет-перехватчиков дальнего радиуса действия в Польше) будет «внимательно рассмотрено», и что мы не должны «предопределять итоги переговоров». Рефреном тому, что я услышу неоднократно на протяжении нескольких лет, он сказал, что любой план, чтобы быть принятым, должен повышать безопасность Польши.

По возвращению из поездки, я доложил президенту, что как в Польше, так и в Чехии, в связи с предлагаемой системой, существуют внутриполитические проблемы. А именно, две правящие коалиционные партии в Польше противятся проекту противоракетной обороны, а чешское правительство стоит перед лицом подвешенного парламента и предстоящих выборов. Опросы же показывают, что более половины чехов против размещения противоракетного радара на своей территории. В Польше один из опросов дар результат в 57% против. Госсекретарь Райс, в Москве в середине мая, а вскоре после этого и президент на своём ранчо и во время визитов в Польшу, и Чешскую Республику, подчеркнули, что США полны решимости идти вперёд. Тогда Путин в качестве альтернативы предложил обмениваться данными с российского радара в Азербайджане. На встрече министров обороны НАТО в Брюсселе в июне, в присутствии российского министра обороны Сердюкова, я прямо заявил, что мы будем продвигать проект противоракетной обороны, несмотря на предложение Путина.

В 12 октября 2007 года Конди и я встретились в Москве с нашими коллегами в формате «два плюс два» – а также с Путиным. Мы приехали с предложениями даже ещё более привлекательными для русских, чем те, что я привозил в апреле, включая возможность того, что перехватчики не будут приведены в боевое состояние до тех пор, пока Иран не продемонстрирует возможность своих баллистических ракет нести боеголовки.

Путин пригласил нас на свою подмосковную дачу. Маршрут, по которому мы ехали, пролегал через какие-то очень роскошные современные поместья и торговые центры, с магазинами, вроде тех, что можно увидеть в богатых американских пригородах или фешенебельных районах Лондона, Парижа или Рима. По крайней мере, у некоторой части русских, особенно у тех, которые жили по соседству с Путиным, жизнь была действительно хороша. Дача у него была большая и прекрасно отделанная, но показалась мне слишком утилитарной, скорее корпоративной гостиницей. Он заставил нас подождать около двадцати минут, которые американская пресса обыграла как неуважительные для нас обоих. Войдя, он извинился, объяснив, что разговаривал по телефону с премьер-министром Израиля Эхудом Ольмертом на тему иранской ядерной угрозы.

Встреча проходила в неприхотливом, средних размеров конференц-зале, с большим овальным столом посредине. Всех нас снабдили минеральной водой, кофе и небольшой тарелкой выпечки. Компанию нам с Конди составляли наш весьма компетентный посол Билл Барнс и переводчик. К Путину присоединился министр иностранных дел Сергей Лавров, министр обороны Сердюков, генерал Балуевский и переводчик. Не успели мы рассесться, как комната была наводнена прессой, толкающейся и пихающейся. Как только в аудитории собралась путинская пресса, он стал вещать на протяжении примерно десяти минут, главным образом речь шла о противоракетной обороне. Он говорил с сарказмом: «Возможно когда-нибудь мы решим разместить системы ПРО на Луне, но прежде чем мы до этого дойдём, мы можем потерять шансы на достижение соглашение из-за того, что вы проводите свои планы. Он предостерёг нас от «силового продавливания предыдущих соглашений с восточноевропейскими странами». Мы с Конди были не слишком рады тому, что нас используют в качестве реквизита, но сохранили рабочие мины и, в тот короткий момент, которые нам был предоставлен, прежде чем русские выгнали из зала прессу, попытались представить в положительном свете возможности совместной работы. После того, как пресса покинула помещение, мы с госсекретарём посмотрели друг на друга и закатили глаза: дача Путина, шоу – так же его.

Когда мы вернулись к делам, Путин продолжил настаивать, что наши планы нацелены против России, поскольку Иран в ближайшем будущем не представляет угрозы для Соединённых Штатов Америки или Европы. Он развернул перед нами карту, на которой кругами были кругами изображены радиусы действия различных иранских ракет и немногочисленные страны, находившиеся в пределах их досягаемости. Он сказал, что круги, которые, кажется, были нарисованы вручную школьным циркулем и цветными карандашами, представляют собой наиболее приближённую к действительности оценку российской разведки. Я легкомысленно ответил ему, что он нуждается в новой разведывательной службе. Он не удивился. Затем, как и было заранее оговорено с Конди, я изложил наши новые предложения, предназначенные для того, чтобы убедить русских в том, что польский и чешский объекты не должны были им угрожать, и заставить их работать с нами. Мы сделали новое предложение о совместном сотрудничестве в разработке такой архитектуры противоракетной обороны, которая защитит Соединённые Штаты, Европу и Россию; согласились с требованием Путина об обмене данными радаров – с прицелом на создание Объединённого командования и управления противоракетной обороной США и России – предполагавшим прозрачные меры и Обмен персоналом, которые позволили бы русским следить за нашей системой, а нам – участвовать в их системе; и, как я уже сказал, предложили рассмотреть возможность привязать развёртывание наших систем противоракетной обороны к развитию иранской ракетной угрозы, включая совместный мониторинг иранских разработок и обязательство привести наши системы в рабочее состояние только тогда, когда это будет оправдано в виду сформировавшейся угрозы. Путин, кажется, искренне заинтересовался этими идеями и признал, что мы сделали несколько интересных предложений. Несомненно, все русские чиновники, за исключением генерала Балуевского, были убеждены, что Соединённые Штаты искренне заинтересованы в сотрудничестве с Россией, и мы договорились, что наши эксперты встретятся для конкретизации наших идей.

Во время нашей встречи с Путиным, я написал Конди в записке, что Балуевский напомнил мне «старые добрые времена», она отписалась обратно – «Когда-то он считался человеком с прогрессивными взглядами. Это показывает, как много изменилось». После нескольких часов встреч с нашими коллегами в тот же день я написал Конди ещё одну записку: «У меня отсутствует дипломатическое терпение. Я забыл, насколько сильно я на самом деле не люблю этих ребят». Немного погодя Конди, посол Барнс с супругой и я, были приглашены на ужин к Сергею Иванову и его жене. После ужина я сказал Конди: «Ладно. Некоторые из них мне нравятся».

На следующий день я выступил с речью в Академии Генерального штаба, ещё одном памятнике сталинской архитектуры, перед несколькими сотнями офицеров. В тот момент, когда я вошёл в помещение, я понял, что это не будет лёгкой прогулкой. Дежурный генерал был закоренелым воякой из числа типичных красноармейцев, а бледные, с насупленными бровями лица аудитории излучали скептицизм и неприязнь. Я рассказывал о происходящих в обеих наших армиях попытках реформирования и возможностях для сотрудничества в будущем. Эти офицеры не покупались на того, что я им продавал: они относились к США и нашей армии с глубоким недоверием, и, вероятно, ненавидели попытки реформирования в собственной армии. Когда наступило время вопросов-ответов, один полковник спросил меня, почему Соединённые Штаты хотят отнять Сибирь. После многолетнего опыта обращения с вопросами от членов Конгресса, я думал, что достаточно быстро освоюсь, но этот вопрос на самом деле сбил меня с толку. Тогда я просто ответил, что это неправильное представление. Бил Барнс позже сказал мне, что за несколько недель до этого Мадлен Олбрайт произнесла речь, в которой она поставила вопрос о том, каким образом Россия сможет развивать Сибирь, если она обезлюдела, и население само России продолжает сокращаться. Этот и другие полковники, на основании её вопроса сделали заключение, которое для меня стало мерилом русской паранойи.

Как Сизиф, пытающийся закатить на гору камень, мы продолжили это делать с Россий по вопросу ПРО в 2008-м. Русские чувствовали, что письменный вариант того, что мы с Конди предлагали Путину на даче выхолащивает то, что мы заявляли. Единственным изменением, внесённым в письменный вариант, было примечание, что присутствие российских офицеров на наших объектах в Польше и Чехии, потребует согласия правительств этих стран. Несмотря на это, я заверил Иванова на Мюнхенской конференции по безопасности в феврале, что мы думаем о том, как достигнуть прогресса по вопросам ПРО и контроля над стратегическим вооружениями до того, как президент Буш покинет Белый дом. Я сказал, что если соглашение по этим двум вопросам будет достигнуто, мы с Конди будем готовы продвинуться на пути к следующей встрече в формате 2 плюс 2 и снова приехать в Москву. Далее два президента поговорили друг с другом, и 12 марта Буш прислал Путину письмо с изложением возможностей для соглашения и прогресса в двусторонних отношениях, до того, как истечёт его срок правления. Нашим тузом в рукаве было то, что Путин был крайне заинтересован в визите Буша в Сочи, будущей столице Олимпийских игр после апрельского саммита НАТО в Бухаресте. Буш не cтал связывать себя никакими обязательствами, ожидая как Путин поведёт себя в Бухаресте.

Мы с Конди съехались в Москву 17 марта и позже в тот же день встретились с избранным президентом Дмитрием Медведевым, а затем отдельно с Путиным. Атмосфера во время визита был даже лучше, чем в предыдущем октябре. Русские были заинтересованы в непрерывном продвижении вперёд, в то время как время администрации Буша подходило к концу, а Медведев принял на себя президентские полномочия. Тем не менее, я заранее сообщил своим сотрудникам, что считаю шансы на достижение прогресса по Рамочному соглашению в эту поездку составляющими сто против одного, и что препятствия на пути прогресса с Россией в отношении членства Грузии и Украины в НАТО, точно так же как независимости Косова слишком велики, чтоб быть преодолёнными.

Я был поражён, насколько миниатюрным оказался Медведев, при росте примерно равном моему – пять футов восемь дюймов – примерно на тридцать фунтов легче. Он приступил к брифингу со знанием дела и впечатляюще, но я не сомневался, что Путин давал указания.

Мы встретились с Путиным в Кремле, в красивой овальной комнате с высокими, светло-зелёными с белым стенами – и ещё большим количеством сусального золота. Наша сессия была назначена на час, но продлилась два. Он сказал, что тщательно проанализировал послание президента, и многие вопросы требуют обсуждения. Во время встречи Конди вручила Путину проект Стратегической Рамочной Декларации, предусматривавшей около двадцати предложений сотрудничества или соглашений в четырёх областях: обеспечение безопасности (включая ограничение стратегических вооружений и противоракетную защиту); предотвращение распространения оружия массового поражения; противодействие глобальному терроризму и усиление экономического сотрудничества. Нам удалось прояснить некоторые предложения по противоракетной обороне, которые с октябрьской встречи оказались запутанными, включая русское присутствие на объектах Польши и Чехии, и обсудили следующие шаги в переговорах о дополнительных ограничениях стратегических ядерных сил. Что касаемо последнего вопроса, я сказал ему, что мы готовы рассмотреть юридически обязывающий договор, но что он должен быть коротким и иметь возможность адаптироваться к меняющимся условиям. Я заметил, что я участвовал в первом договоре об ограничении стратегических вооружений 1972 года, и что соглашение размером с телефонную книгу нам нужно в последнюю очередь. На что Путин ответил, «Вы действительно стары». Я засмеялся и утвердительно кивнул.

На следующий день мы встречались с нашими коллегами, министром иностранных дел Лавровым и министром обороны Сердюковым. Лавров проводил практически всю переговорную работу для русских, и я могу сказать – то, что Конди пришлось иметь с ним дело – было удачной идеей. Моё терпение и ограниченные дипломатические навыки могли подвести меня. Мы снова и снова перефразировали вопросы противоракетной обороны и наши предложения о более масштабном партнёрстве. После того как он ознакомился с «Мы воспринимаем как данность, что вы построите третий район [в Польше и Чехии; первый был в Калифорнии; второй – на Аляске], но хотим быть уверенными, что он не будет нацелен на Россию…», Лавров перешёл к главному. Несколькими минутами позже он откровенно описал, что гложет русских: «Я бы не назвал положительным развитием то, что мы не можем остановить строительство вашего третьего района, даже если видим, что он играет дестабилизирующую роль. Наша позиция прагматичная, не позитивная».

На совместной пресс-конференции, состоявшейся после переговоров, обе стороны попытались навести глянец, назвав переговоры «продуктивными» и позитивными. По правде говоря, единственные две области, в которых был достигнут реальный прогресс были Рамочная декларация, и русские отчаянно хотели, чтобы Буш и Путин подписали её в Сочи после саммита НАТО, и последующее Соглашение о стратегических вооружениях. По поводу приглашения Грузии и Украины присоединиться к НАТО, Лавров сказал просто: «Это разрушит отношения между двумя нашими странами». «Независимость Косово, – сказал он, – станет нарушением международного права». Не смотря на то, что президент поехал в Сочи и подписал Рамочную Декларацию, теперь было совершенно ясно – больше администрация Буша ничего не добьётся в отношениях с Россией.

Я был убеждён, что русские никогда не примут никакого рода ПРО в Европе, потому что они могут видеть в них лишь потенциальную угрозу для самих себя. То, на что я не рассчитывал, была политическая оппозиция системе ПРО в Польше и Чехии. Ещё в январе 2008 года новое Польское правоцентристское правительство, возглавляемое Дональдом Туском, дало понять, что оно не будет рассматривать размещение перехватчиков до тех пор, пока США не согласятся на сопроводительный пакет оборонных мер в виде систем ПРО ближнего радиуса действия для Польши, и не возьмут на себя более значительных обязательств прийти на помощь Польше, чем это предусматривается Уставом НАТО. В июне 2008 года, польский министр обороны Богдан Клих сказал мне, что для того, чтобы привести переговоры к завершению, «президенту Бушу необходимо сделать политическое заявление и обязаться оказывать помощь Польше точно такую же, какую Соединённые Штаты оказывают Иордании и Пакистану». В свою очередь чехи предъявили нам требования о выставлении наших контрактов, связанных со строительством на торги, а также дали нам понять, что американские компании и граждане, которые будут работать над этим проектом, должны будут подлежать чешскому налогообложению. Наши предполагаемые партнёры по противоракетной обороне в Европе ставили свои интересы выше наших.

 Продолжение

Читать с начала

 

 

 

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава X

Морозным октябрьским солнечным днём 1986 года я стоял у горного хребта в северо-западном Пакистане вблизи афганской границы. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 4

Как я говорил выше, в первые несколько месяцев работы при Обаме потребовалось много выдержки, чтобы сидеть за столом, когда каждый, начиная с президента и ниже обрушивались с критикой на Буша и его ко...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доста...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Google+