Долг. Военные мемуары министра. Глава III. Продолжение

Команда Буша

На саммите НАТО в Будапеште с президентом Бушем и госсекретарём Райс, 2008 год

Я присоединился к администрации Буша в конце шестого года её существования. Ни президенту, ни вице-президенту не предстояло заступить на свой пост в очередной раз. Этот факт оказывал сильнейшее влияние на атмосферу и обстановку в Белом доме. Закоренелые идеологи и политические советники с острыми локтями, такие могущественные в первый срок, почти исчезли. Все взоры теперь были обращены на наследие, историю, незавершённые дела и, прежде всего, на Ирак.

Среди всех книг и статей, которые я читал об администрации Буша, я встречал мало таких, которые бы давали надлежащую оценку персонального воздействия 9/11 на президента и его старших советников. Я не собираюсь «подвергать психоанализу» Буша или кого-нибудь ещё через призму исследования их чувств и реакций, но мои взгляды основываются на личных доверительных разговорах с ключевыми фигурами администрации после присоединения к администрации, и на результатах собственного наблюдения.

Помимо травмирующего эффекта от самой атаки, я думаю, у высших руководителей администрации было чувство, что они допустили провал страны, и позволили провести разрушительную атаку на Америку во время своего пребывания на посту. В то же время, после 9/11 они понятия не имели, будут ли неизбежны дальнейшие нападения, ожидая, однако, худшего. Из-за опасений высшего руководства, что в обширном собрании разведывательных данных США могли присутствовать предупредительные знаки, практически все фильтры просеивания разведывательной информации на предмет надёжности и достоверности, были убраны, в результате чего через несколько дней и недель после 9/11 Белый дом был наводнён бесчисленными сообщениями о готовящихся атаках, в том числе и об ударах террористов по Нью-Йорку и Вашингтону с использованием ядерного оружия. Всё это подпитывало страх и  позывы безотлагательно действовать. Это, в свою очередь, подпитывалось мизерностью информации и понимания того, что из себя представляют Аль-Каида и другие экстремистские организации в численном выражении, их возможностях, руководстве и тому подобное. Быстрое заполнение этих пробелов в информации и защита страны от следующей атаки стало единственной заботой президента и его команды. Любые помехи – правовые, бюрократические, финансовые или международные – для выполнения этих задач должны были быть преодолены.

Те, кто по прошествии нескольких лет будет критиковать некоторые из этих действий, включая тюрьму предварительного заключения Гуантанамо и методы ведения допросов, в перспективе могли извлечь гораздо большую выгоду из страха и настоятельной необходимости защитить страну – того же рода страха за национальную безопасность, который привел Линкольна к приостановке закона о неприкосновенности личности, а Франклина Д. Рузвельта к интернированию американцев японского происхождения. Ключевым вопросом для меня стало: почему спустя несколько лет после 9/11 и после того, как было заполнено столько информационных пробелов, а обороноспособность страны кардинально усилилась, не последовало целостного пересмотра политики и полномочий с целью отбраковки тех, которые больше всего расходятся с нашими традициями, культурой и историей, такими, как выдача преступников другим государствам и «усиленные методы ведения допросов». Однажды я задал этот вопрос Кондолизе, и она подтвердила, что, возможно, им было необходимо провести этот пересмотр после выборов 2004 года, но этого так и не произошло. Позже Хэдли рассказывал мне, что всё-таки после выборов от некоторых наиболее спорных техник ведения допроса отказались, а Конгресс был поставлен в известность об изменениях. Как и большинство американцев, я об этом не знал.

Большинство членов команды Буша, к которой я присоединился, демонизировались тем или иным образом, такими методами, с которыми я либо не согласен, либо считаю слишком упрощёнными. Что касается президента Буша, я обнаружил, что он чувствует себя непринуждённо и доволен принятыми им решениями, давно вырыл свою президентскую могилу и готов упокоиться в ней исторически. Он никак не пытался переосмыслить Ирак и своё решение о вторжении. Он был глубоко уверен в важности нашей «победы» в Ираке и часто говорил об этой войне на публике. Он рассматривал Ирак как своё основное наследие, правда, немного меньшее, чем Афганистан, и негодовал по поводу малейшего предположения, что война в Ираке лишает наши усилия в Афганистане соответствующих ресурсов. Дни смешных маленьких прозвищ и поддразнивания людей за выполняемую ими рутинную работу и тому подобное, к тому времени, когда я заступил на свой пост, давно прошли. Это был зрелый лидер, прошедший за пять лет в высшей степени трудный путь.

Буш было гораздо более любознателен, чем гласит мнение широкой публики о нём. Он был запойным читателем, всегда рассказывавшим о своей сегодняшней душевной пище и расспрашивавшим, что читают другие. Даже в течение последних двух лет своего президентского срока он регулярно устраивал то, что он называл «глубокое погружение» – углублённые брифинги и дискуссии с аналитиками разведслужб и прочими – на темы многочисленных проблем и вызовов национальной безопасности. Редкий аналитик или докладчик успевал произнести несколько предложений, прежде чем Буш начинал осыпать его или её своими вопросами. Это были трудные вопросы, задаваемые напористо, и я понимаю, почему многие вспоминают, что чувствовали, как их ставят в неловкое положение. Другие находили обмен мнениями с президентом ободряющим. В то же время по некоторым вопросам, таким как Ирак, у президента были твёрдые убеждения, и попытки так или иначе уломать его были дурацкой затеей. Он очень быстро начинал скучать и не слишком терпел структурированные (или просто длинные) совещания. Он хотел, чтобы люди говорили по сути дела. Он был не из тех, кто любил пространные философические или гипотетические дискуссии. После шести лет своего президентства он знал то, что знал, и редко подвергал сомнению свои суждения.

Буш относился к военным с почтением и доверием, но, по крайней мере, в последнее время, часто не соглашался со своим высшим руководством и командующими, особенно после того, как в середине 2006-го стало понятно, что их стратегия в Ираке не работает. Он достаточно регулярно посещал Пентагон, готовый встречаться с руководителями, чтобы дать им возможность изложить их взгляды и говорить с ним настолько часто, насколько необходимо. Он приветствовал их откровенность, и когда он реагировал на неё или отвергал, я ни разу не слышал, чтобы он делал это в грубой или оскорбительной форме, отбивая, таким образом, охоту к откровенности в будущем. В то же время, его терпение заканчивалось, когда старшие офицеры публично высказывались по вопросам конфиденциального характера. Был ли это начальник разведки флота, адмирал Майкл МакКоннел, оглашавший в «Нью Йоркере» некоторые наши методы ведения дознания, или Фокс Фэллон, подробно высказывающийся на тему недопустимости конфликта с Ираном, или Майкл Муллен, неоднократно оспаривавший командную стратегию как по Ираку, так и Афганистану. Президент мог повернуться ко мне и сказать: «Что случилось с этими адмиралами?»

Мы с президентом не состояли в близких отношениях, но я чувствовал, что между нами сложились прочные профессиональные взаимоотношения. Он неоднократно приглашал нас с Бекки в Кэмп Дэвид, но мы не могли приехать то из-за моих зарубежных поездок, то из-за того, что Бекки была на Северо-Западном побережье. Отклонение предложений превратилось для меня в источник душевного дискомфорта, особенно когда предложения перестали поступать. Я всегда был озабочен тем, что президент подумает, будто мы избегаем того, что было настоящей честью для нас, но, на самом деле, это просто всегда было связано с нехваткой времени.

Единственной до некоторой степени деликатной темой между нами – никогда открыто не обсуждаемой – были мои тесные взаимоотношения с отцом президента. Когда в конце января 2007 Буш 41 был в Вашингтоне и захотел прибыть в Пентагон, чтобы повидаться со мной и встретиться с некоторыми военачальниками, мне позвонил Джош Болтен и предупредил, что Буш 43 беспокоится, как бы это не стало газетной историей, и он бы этого не хотел. Джош убедил меня отменить этот визит. Я сказал, что уступлю пожеланию 43-го. Так что взамен этого на следующий день мы позавтракали с 41-м в Белом доме. Несколькими неделями позже я возвращался со встречи в Белом доме, когда мне позвонил мой секретарь, чтобы сообщить, что 41-й направляется в Пентагон. Я едва успел прибыть вовремя, чтобы поприветствовать его, и он продолжил обход, пожимая руки и разговаривая с ребятами непосредственно в моём офисе. Он пробыл там всего 15 минут, и я думаю, он хотел продемонстрировать этим свою собственную независимость

Моя единственная настоящая проблема в отношениях с Белым домом Буша заключалась в его советниках по связям с общественностью. Они постоянно пытались заставить меня то пойти на шоу «Санди ТВ», то отписаться в колонке комментатора и дать интервью. Я рассматривал их – а также советников Обамы – интересы, как в высшей степени временные, обычно имеющие отношение к до некоторой степени больным вопросам дня, обычно в высшей степени узкопартийные. Я считаю, что когда речь заходит о СМИ, зачастую лучше делать меньше да лучше, в том смысле, что если кто-то появляется реже других, люди уделяют ему больше внимания. Советники Буша время от времени пытались запрячь меня и поучаствовать в атаках Белого дома на критиков президента, да не тут то было. Когда летом 2008-го президент произнёс речь в израильском Кнессете, ребята из Белого дома, отвечающие за связи с общественностью, захотели, чтобы я подписался под речью. Я распорядился, чтобы сотрудники моего аппарата послали их к чёрту. (Сотрудники донесли это до них в более обходительной форме) Что касается нахождения поводов для драки, я предпочитал принимать собственные решения, а не доверять эту роль какому-нибудь сотруднику Белого дома.

Президент Буш всегда благосклонно относился к моим рекомендациям и решениям, включая те случаи, когда я говорил ему, что хотел бы уволить некоторых его самых высокопоставленных назначенцев в Министерстве обороны. Он предоставлял мне личное время, когда бы я ни попросил об этом, и мы шли в ногу во всём, что касалось стратегии в Ираке, Иране и других актуальных вопросах, там, где кое-кто в администрации, прессе и Конгрессе иногда считал меня нештатным сотрудником. Я держал его в курсе всего, что я делал, и что собирался сказать публично.

Я получал удовольствие от работы с президентом Бушем. Это была сильная личность, человек убеждений и человек действий. Как он сам о себе сказал, только время покажет, насколько успешным президентом он был. Однако тот факт, что в течение последних семи лет и в последующие год его президентства воинствующим экстремистам не удалось атаковать Соединённые Штаты, что-то да означает.

Я встретился с Диком Чейни в середине 1980-х, когда он был членом Специальной комиссии Палаты представителей по разведке. Я был младшим сотрудником Совета национальной безопасности во времена администрации Форда, когда он был представителем Белого дома в Объединённом комитете начальников штабов, а затем его председателем; я был слишком мелкой сошкой для любого рода контактов с ним. По моему мнению, Чейни нельзя понять, не побывав в Белом доме во времена правления Форда. Это был период крайнего упадка президентской власти в современной Америке, президента, пожинающий бури Вьетнама и Уотергейта. Закон о полномочиях, отказ от поставки обещанных Южному Вьетнаму вооружений, остановка помощи анти-советскому и анти-кубинскому сопротивлению в Анголе – Конгресс предпринимал одну акцию за другой для того, чтобы свести на нет президентскую власть. Чейни видел всё это из окна Овального кабинета. Я уверен, что его всесторонняя поддержка президентской власти после 9/11 была обусловлена его опытом работы во времена Форда, и решимостью отобрать у Конгресса власть, утраченную пятнадцатью с лишним годами ранее.

Поскольку Дик был спокойным, довольно тихо говорящим человеком, я думаю, большинство людей в полной мере не оценивали, насколько консервативен он всегда был. В 1990-м, во время подготовки к Войне в Заливе, возник вопрос о том, необходимо ли добиваться поддержки начала войны с Саддамом Хуссейном одновременно в Конгрессе и Совбезе ООН. Чейни, в то время министр обороны, возражал, что в этом нет никакой необходимости, но подчинился принятым вразрез этому мнению решениям президента. А когда в конце 1991 года рухнул Советский Союз, Дик пожелал стать свидетелем демонтажа не только Советского Союза и Российской империи, но и самой России, чтобы она никогда больше не могла угрожать остальному Миру.

У нас ним всегда были сердечные отношения. Когда в 1987-м я работал директором ЦРУ, я встретился с Чейни, чтобы спросить у него совета, как вести дела с Белым домом и Конгрессом; он был единственным членом Конгресса, с которым я консультировался. Мы хорошо уживались с ним во времена администрации 41-го президента, разделяя тревоги – как позже выяснилось, обоснованные – о перспективах выживания Горбачёва и соглашаясь относительно необходимости пытаться договариваться с другими реформаторами, включая Ельцина. Гораздо позже, вероятно в районе 2004-2005 годов, мы с Бекки присоединились к чете Чейни и ещё одной паре в качестве гостей бывшего посла США в Великобритании Анны Армстронг и её мужа, Тобина, на их знаменитом обширном ранчо в Южном Техасе на птичьей охоте. Ни я, ни Бекки не были охотниками, но мы приняли участие в вечеринке и наблюдали за стрельбой с безопасного расстояния. Мы неформально общались до, во время и после еды, и великолепно провели время. (Позже, где-то через год, нас с Чейни пригласили поучаствовать в ещё одном таком охотничьем уик-энде на ранчо Армстронг. Я должен был выступать с докладом в Лос-Анжелесе и вынужден был отказаться. Адвокату из Остина, приглашённому вместо нас, пришлось стать жертвой охотничьего инцидента с участием вице-президента.)

К тому времени, когда я присоединился к администрации, Дик всё больше беспокоился по поводу незаконченных дел, в частности в отношении Ирана, и страстно желал разобраться с ними, поскольку, по его мнению, следующий президент мог оказаться для этого недостаточно жёстким. Он был решительным сторонником наращивания сил в Ираке и был открыт для доступа своим самым ярым сторонникам вне правительства, включая генерала Джека Кина, в особенности, если они думали, что другие члены правительства (главным образом я, Райс, Муллен и Фэллон) недостаточно преданы идее. Чейни никогда не испытывал колебаний по поводу своей поддержки «усиленных методов дознания» и непреходящей важности тюрьмы Гуантанамо. По этому и другим вопросам он всё больше изолировался от высоких кругов администрации, что воспринимал со своеобразным юмором и изяществом. Он дошёл до точки, когда зачастую ему приходилось начинать с комментариев «Я знаю, что в этом споре я проиграю» или «Я знаю, что в этом я здесь одинок».

Манеры Чейни в правящих кругах правительства неверно описываются образом «Дарта Вейдера», чему способствовали его публичные выступления и его позиция. Я никогда не слышал, чтобы он гневно возмущался, скорее наоборот, он представлял свою точку зрения спокойно и доступно. Исходя из того, что я слышал от народа в Министерстве обороны, я думаю, вице-президент скорее позволял кое-кому из своего аппарата быть «плохими парнями», чем играл эту роль сам. Опять же, мои наблюдения базируются на последних 2-х годах его 8-ми летнего срока. Я просто не знаю, насколько изменились его подходы к работе после того, как госсекретарём стала Конди, а советником по национальной обооне – Хэдли (Хэдли работал на Дика в министерстве обороны во времена 41-й администрации), а затем, опять же, после того как я заменил Рамсфельда (они были исключительно близки), я просто не знаю. Что было очевидно – так это то, что по важным вопросам, вице-президент оставался преданным идее, и хотя и умерил свой нрав, не был готов отступать по любой из противоречивых политик администрации Буша. Наряду с тем, что мы соглашались по целому ряду важнейших вопросов национальной безопасности – прежде всего Ираку и Афганистану – когда я чувствовал, что он готов рискнуть новым военным противоборством, я тут же вставал в оппозицию, точно также, как буду делать это при администрации Обамы.

Я знал Конди Райс, и я бы прекрасно ладил с ней и дальше. (Она, Хэдли и я до сих пор консультируемся друг с другом). При Буше 41, когда я служил помощником советника по национальной безопасности, Конди работала экспертом по Советскому Союзу в Совете национальной безопасности. У нас обоих были докторские степени в советологии и россиеведении (она до сих пор говорит по-русски, чего не скажешь обо мне) и мы соглашались друг с другом практически по всему относящемуся к крушению Советского Союза с 1989 по 1991 год, когда она вернулась в Стэнфорд. Конечно же, когда 41-й уполномочил меня летом 1989-го сформировать секретную, очень небольшую группу для разработки планов действия на случай крушения Советского Союза, я попросил Конди возглавить эту работу.

Конди действительно хороша во всём, за что бы ни взялась, источником зависти (и негодования) для типов вроде меня, не имеющих спортивного, языкового или музыкального талантов. Но мы с ней быстро выработали тесные рабочие взаимоотношения, которые, как я однажды выразился, пронизали насквозь весь наш уважаемый бюрократический аппарат. Мы обедали вместе раз в несколько месяцев, каждый раз в её любимом ресторане, в здании Уотергейт. Практически по всем основным вопросам во времена администрации Буша у нас с ней была одинаковая точка зрения. В вопросе Северной Кореи и хоть какого-то шанса на её ядерное разоружение, где я был гораздо более пессимистичен, чем она или её посредники и переговорщики, я не видел никакого вреда от того, чтобы хотя бы попытаться, – в отличие от вице-президента, который был против любых переговоров.

Райс была очень практичной и жёсткой. У неё был острый как бритва язычок. Она редко щадила тех, кто ей перечил. Однажды, на встрече с вице-президентом, Хэдли и мной, Дик сделал несколько замечаний о необходимости защитить республиканскую базу** в сенате. Конди парировала: «Это что, шесть сенаторов?» В другой раз, когда высшее правительственное руководство встречалось в Белом доме в комнате Рузвельта, чтобы обсудить закрытие Гуантанамо (Конди и я были единственными сторонниками её закрытия за столом), генеральный прокурор Майкл Муксей заявил, что мы должны дождаться, когда игра закончится на всех кортах. Конди ответила не задумываясь: «Майк, каждый раз, когда ты идёшь на корт – ты проигрываешь». Она также скептически относилась к наставлениям по ведению допросов, до сих пор разрешавших унижение посредством обнажения, равно как и другие методы, которые она считала сомнительными.

В ряде случаев мы с Конди вместе давали свидетельские показания. Самым ужасным из перенесённых нами был марафон из четырёх слушаний сразу после президентского решения о «Большой волне». Большинство членов Комитета Палаты представителей по иностранным делам были грубы, непристойны и глупы – заставляя Комитет по делам вооружённых сил выглядеть почти государственниками. Я был так зол на грубый и враждебный тон членов Комитета по иностранным делам, что за полчаса до конца слушаний просто отключился. Я дал понять, что оставил попытки ответить на их вопросы. Но не Конди. В полной готовности она подалась вперёд и приняла их вызов (у неё явно было больше опыта общения с этой публикой) со всей проницательностью и логикой. Хотя, конечно, логика не имеет значения, когда критики лают на луну.

Конди очень бережно относилась к сфере влияния Государственного департамента и его прерогативам, и она мгновенно ощетинивалась на любой намёк, будто Госдеп недобросовестно выполняет свою работу на войне в Ираке и Афганистане. Я неоднократно слышал сплетни о том, что какой-то генерал или адмирал публично жалуется на недостаточную гражданскую поддержку военных усилий. У меня было такое чувство, что гражданские эксперты оказывали на наших военачальников в Ираке и Афганистане большое влияние, просто их было слишком мало. В самом начале моей работы на этой должности, я получил от Госудепа меморандум с просьбой к военнослужащим офицерам занимать в Ираке должности, считающиеся гражданскими. Учитывая то, что наших парней уже попросили сделать там, меня это не обрадовало, о чём я и заявил публично. Однако мы больше никогда не позволяли этим перебранкам влиять на наше сотрудничество. Для меня было большой удачей что две потрясающие женщины – Конди и Хиллари Клинтон – работали госсекретарями во время моего пребывания на должности министра обороны. Когда дело касалось спорных вопросов, как в администрации Буша, так и Обамы, я напряжённо работал, чтобы удостовериться, что Конди и Хиллари на моей стороне – и наоборот.

Стив Хэдли и я впервые начали работать вместе в штате Совета национальной безопасности в 1974 году. Он был поразительно усерден и, я думаю, управлял посредническим процессом, хорошо служившим президенту, считавшимся большинством из нас достаточно полезным и правильным. Он был глубоко предан Бушу 43. Как и подобает хорошему юристу, он был дотошен в мелочах. Когда в конце 2006-го я присоединился к правительству, я думал Стив устал и истощён. Но он продолжал пахать, подпитываемый зелёным чаем. Я очень уважал его как секретаря, хоть он и собирал все эти чёртовы совещания.

Другой ключевой фигурой аппарата национальной безопасности, с которым мне предстояло наиболее плотно работать, был председатель Объединённого комитета начальников штабов. Как я уже сказал, я работал с Пейсом девять с половиной месяцев, а с Майклом Мулленом – три года и девять месяцев. У них были совершенно разные окружения (если не считать, что предыдущий был морпехом, а последующий – моряком) и очень разные индивидуальные особенности характера. Оба ревностные католики, оба необычайно честные и благородные, и оба с хорошим чувством юмора. Их взгляды на службу гомосексуалистов в армии были диаметрально противоположными – Пейс категорически против, Муллен уже становился их историческим защитником. Оба были великолепными советчиками мне и президентам, которым они служили.

Я был в восторге от того, что Муллен пришёл на смену Пейсу, когда Пит Чиарелли, мой новый старший военный помощник, сделал звонок вежливости Муллену и спросил его, что его волнует больше всего в наших вооружённых силах, и он, начальник штаба военно-морских операций, ответил: «Состояние армии». Я знал Муллена лучше, чем Пейса из-за более длительного срока знакомства, и мы с ним съели не один пуд соли. Несмотря на случающиеся время от времени трудности, я не мог себе представить более твёрдого и сильного председателя или лучшего партнёра.

В самом начале его пребывания в должности, Майкл взялся за несколько проблем, в которых я фактически соглашался с ним, но которые расходились с моим обыкновением избегать ненужных мне столкновений, думая, что он растеряет политический капитал и, в конце концов, проиграет. Я думаю, Майкл чувствовал, что за последние годы роль председателя ослабла, и у него было твёрдое намерение её усилить и превратить фигуру председателя в гораздо более заметного военачальника. Вскоре он обзавёлся календарём публичных речей, телевизионных шоу и других мероприятий. Некоторые из моих сотрудников и сотрудников Белого дома воспротивились этому и рекомендовали мне придержать его. Но хотя его публичное расписание время от времени доставляло мне неудобства, я доверял ему, чувствуя тесное сотрудничество между нами, и решил, что не буду делать из этого проблему. Майкл был категорически против того, чтобы Джек Кин выступал в роли советника по Ираку, особенно в споре с Петреусом, и призывал Кина сказать ему, что он больше не оправится в Ирак. Кин пожаловался вице-президенту, и следующим шагом, как мне известно, стал звонок Чейни мне с вопросом, почему критики администрации могут ездить в Ирак, а один из самых рьяных её защитников – нет. Я приземлил этот неприятный вопрос, оставив его решать Петреусу – если он может использовать его и видит пользу в его визитах, тогда Кин может продолжать их. Майкл возражал против того, чтобы отставные военные офицеры принимали активное участие в политике, громко и настойчиво высказываясь против этого. Он так же хотел избавиться от использования военными термина «Глобальная Война с Терроризмом» с самого начала своего пребывания в должности, возможно для того, чтобы установить границы своей независимости от Белого дома. Опять-таки, я не был с этим полностью не согласен, но я знал, что от этого шерсть встанет дыбом у всей администрации и произойдёт совершенно не нужная нам перебранка. К слову сказать, за четыре года мы расходились лишь по отдельным важным вопросам и решениям.

У Майкла было множество сильных сторон. Он давал мне замечательные советы по военным назначениям и по тем личным взаимоотношениям между старшими офицерами, которые в высшей степени значимы. Это был энергичный поборник подотчётности, в особенности после провалов, и, таким образом, важный помощник в случаях необходимости уволить или сместить высших военных руководителей. Одной из его самых сильных сторон была способность собрать этих армейских руководителей в единый фронт, когда приходилось иметь дело с такими запутанными вопросами, как бюджет, избегая, таким образом, междоусобной борьбы между службами. Он также следил за тем, чтобы у них была возможность донести свою точку зрения до меня и, если необходимо, до президента. У него был дар способствовать сплочению, и я считаю, он хорошо послужил вооружённым силам, обоим президентам, стране, и мне.

Весьма вероятно, впервые председатель Объединённого комитета начальников штабов и министр обороны были ближайшими соседями. Будучи уверенным, что мне предстоит проживать в Вашингтоне только в течение двух лет, за непомерную сумму денег я снял дом на территории военно-морской базы в непосредственной близости от проживания Муллена, бывшего начальником штаба ВМС. В качестве начальника штаба он и остался там, хотя ему и полагался зарезервированный по закону для зам.начштаба огромный дом в Форт Майере, Вирджиния, сразу за Потомаком в округе Колумбия. В результате, по выходным, мы с Майклом довольно часто забредали друг к другу, чтобы тщательно обсудить некоторые больные и критические вопросы, или нашу программу действий. Вероятно для тех, кто работал в расположении по выходным, это было странное зрелище – видеть председателя Объединённого комитета начальника штабов, сидящим на крыльце, в майке, шортах и сандалиях, и разговаривающим с министром обороны, одетым в джинсы и футболку, покуривающим сигару.

Была одна небольшая проблема – как у председателя Объединённого комитета начальников штабов у Майка было несколько военнослужащих сержантского состава, работавших на кухне, прибиравших в доме и тому подобное. Я, с другой стороны, не смотря на то, что был министром обороны, оставался гражданским человеком, и поэтому был не в праве держать прислугу, которую получали первые генералы и адмиралы. У нас было множество добродушных перепалок по этому поводу. Если я хотел встретиться с Майклом на свежем в воздухе, я говорил своим сотрудникам: «Пойду полью эти чёртовы цветы». Однажды ночью был ужасный дождь и буря, и одна большая ветвь упала на моём дворе. Она пролежала там несколько дней, пока, наконец, я не сказал одному из моих офицеров-охранников: «Как стемнеет – оттащи эту штуковину во двор Муллену – через час она исчезнет». Совершенно уверен, что так и произошло. На церемонии прощания со мной Майк предположил, что я задувал листья ему во двор. Это было не так, поскольку у меня не было садовой воздуходувки.

Ещё одним генералом, с которым мне предстояло тесно сотрудничать, был Джеймс («Старина») Картрайт. В первые месяцы своей работы я был чрезвычайно впечатлён «Стариной», в то время возглавлявшим Стратегическое командование (ответственное за ядерные силы США и, в то время, за кибернетическую войну). Когда президент решил выставить кандидатуру Майка на должность председателя Объединённого комитета начальников штабов, «Старина» стал моим выбором в качестве заместителя председателя. Он был необычайно технически компетентен и обладал редкой способностью объяснять в высшей степени узкоспециальные технические вопросы в свободной и доступной для непрофессионала форме. Я назначил «Старину» ещё до консультации с Майклом, у которого были свои вакансии. Я сказал ему, что я принял решение и попросил его делать свою работу. В течении четырёх лет оба были в высшей степени профессиональны, а взаимоотношения между ними более-менее работали, но с самого начала взаимопонимание между ними не заладилось, а со временем отношения только ухудшались. Как Буш 43, так и Обама прониклись к «Старине» глубоким уважением. Он представлял начальников штабов на совещаниях «представительского» уровня в Белом доме, и наряду с моим представителем – гражданским секретарём по оборонной политике – ему приходилось проводить там немалое количество времени. Эта группа, которую мы с Брентом Скоукрофтом учредили в 1989 году, и я, председательствовавший в ней в качестве советника по национальной безопасности при Буше 41, обсуждала альтернативные варианты ведения политики в процессе подготовки совещаний своих руководителей и играла важную роль в управлении кризисными ситуациями. Картрайт прекрасно справлялся со своей ролью на это дискуссионной площадке, как и с другими своими обязанностями в качестве второго по рангу офицера армии США, включая закупки, бюджетные ограничения и другие критически важные административные вопросы. У них с Майклом были совершенно разные методы управления, и поддержание Объединённого комитета открытым и доступным для работы в тесном контакте со своими гражданскими эквивалентами в Министерстве было задачей постоянно требующей максимума усилий (чем-то, как я подозреваю, не новым в Министерстве обороны). Когда Майкл путешествовал, «Старина» сопровождал меня на всех совещаниях в Белом доме, включая закрытые совещания с президентом. Он был очень умен, рассудителен и обладал великолепным чувством юмора. Я ценил его и его личный вклад всё время, пока мы работали вместе. Тем не менее, у меня с ним возникли некоторые проблемы при президенте Обаме.

 

 Продолжение

Обсудить на форуме

Ранее по теме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доста...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII

Мне не нравилось быть министром обороны. Как выражались солдаты, на меня слишком многое навалилось: иностранный войны, война с Конгрессом, война с собственным министерством, одни кризис за другим....

Подробнее...

Google+