Долг. Военные мемуары министра. Глава I. Окончание

Утверждён

Утверждён

В машине по дороге из отеля в Капитолий, куда я ехал на утверждение в должности министра обороны, я с удивлением думал о своём пути к этому моменту. Я рос в семье, принадлежащей к среднему классу и со скромным достатком в Уичито, штат Канзас. Мой старший брат и я были первыми в истории нашей семьи, получившими высшее образование. Мой отец был продавцом в оптовой компании, торгующей автомобильными запчастями. Он был убеждённым республиканцем и боготворил Дуайта Д.Эйзенхауэра; Франклин Д. Рузвельт был «проклятым диктатором», и мне было около десяти лет, когда я узнал, что первое имя Гарри Трумена – вовсе не «проклятый». Родственники со стороны матери были по большей части демократами, поэтому с самого раннего возраста двухпартийность я воспринимал как нормальное положение вещей. Мы с отцом часто говорили (спорили) о политике и событиях в мире.

Наша семья из четырёх человек была дружной, и моё детство и юность прошли в любящей, ласковой и счастливой домашней атмосфере. Мой отец был человеком непоколебимой честности, с большим сердцем, и, когда дело касалось людей (а не политиков), рассуждал без шор на глазах. С самого начала моей жизни он научил меня воспринимать людей по отдельности, в зависимости от их индивидуальных качеств, и никогда – как членов какой-либо группы. Это ведёт, говорил он, к ненависти и предрассудкам; это как раз то, что сделали нацисты. Он совершенно не терпел лжи, лицемерия, важничанья и безнравственного поведения. В церкви он, бывало, иногда указывал мне на важных людей, которые, по его мнению, не соответствовали принятым им стандартам характера. Моя мать, как это было принято в те дни, была домохозяйкой. Она очень любила нас с братом и была нашим якорем во всех отношениях. Когда я был мальчишкой, мои родители не раз говорили мне, что для меня нет недостижимых вершин, если я буду упорно трудиться, но также регулярно предостерегали меня, чтобы я никогда не испытывал чувства превосходства над кем-либо.

Моё детство в 1950-х годах в Канзасе было идиллическим, вращаясь вокруг семьи, школы, церкви и организации бойскаутов. Мы с братом были скаутами-орлами (бойскауты первой ступени – прим. перев.). Существовало несколько правил, на которых настаивали мои родители, и которых я придерживался, но в этих границах я пользовался абсолютной свободой бродить, исследовать и пробовать свои крылья. Мы с братом были рисковыми и слегка легкомысленными; и оба были знакомыми персонажами в приёмном отделении неотложной помощи. Я был ершистым, и когда дерзил матери, тут же вполне мог получить удар тыльной стороной руки по лицу, если отец находился в пределах слышимости. Моя мать была специалистом по использованию ивовых розог, которыми мне доставалось по голой заднице, если я плохо себя вёл. Самое худшее наказание полагалось за ложь. В тех сравнительно редких случаях, когда меня наказывали, я понимал, что заслужил это, хотя и чувствовал себя в то время подвергнутым гонениям.

Однако их надежды и наказания внушили мне понятие о последствиях и научили брать на себя ответственность за свои поступки.

Родители сформировали мой характер и, следовательно, мою жизнь. В тот день, по дороге в Сенат, я понял, что человеческие качества, которые они мне привили в те далёкие годы, привели меня к этому моменту и, забегая вперёд, – я знал, что эти качество будут испытываться, как никогда ранее.

Ранее мне приходилось трижды проходить слушания для утверждения. Первые, 1986 году, на пост заместителя директора ЦРУ, была прогулкой в парке и завершилась с единогласным результатом. Вторые, в начале 1987 года на пост директора ЦРУ, произошли в разгар скандала «Иран- Контрас», когда стало ясно, что Сенат меня не утвердит, когда так много вопросов о моей роли осталось без ответа, и я ретировался. Третьи, в 1991 году – опять на пост директора ЦРУ – были длительным и жёсткими, однако закончились моим утверждением, причём треть сенаторов голосовала против. Опыт подсказывал мне что, если я не провалю это испытание, то буду утверждён на посту министра обороны с очень большим запасом голосов. Газетная карикатура того времени прекрасно поймала настроения Сената (и прессы) в то время: на ней я изображён стоящим с поднятой правой рукой, приносящим присягу – «Я не являюсь и никогда не являлся Дональдом Рамсфельдом». Она была полезным и простым напоминанием, что при моём утверждении речь идёт не о том, кто я такой, а о том, кем я не являюсь. И ещё она говорила о том, насколько нездоровой стала атмосфера в Вашингтоне.

Сенатор от Вирджинии Джон Уорнер был председателем Комитета по делам вооружённых сил и, таким образом, председательствовал на слушаниях; главой парламентского меньшинства оказался Карл Левин от Мичигана. Эти двое поменялись местами пару недель назад в результате промежуточных выборов. Уорнер был моим старым приятелем, он меня и представлял – будучи сенатором штата, в котором я проживаю – на всех трёх предыдущих моих слушаниях. Я не очень хорошо был знаком с Левиным, и он голосовал против меня в 1991 году. Уорнер произнесёт вступительное слово, после него выступит Левин, а затем я буду «представлен» комитету двумя старыми друзьями – бывшим лидером парламентского большинства Бобом Доулом (Канзас) и бывшим сенатором и председателем Комитета по разведке Дэвидом Бореном, долгое время занимавшим пост президента Университета Оклахомы. Затем я должен буду выступить со вступительной речью.

Уорнер сразу же сосредоточился на Ираке. Он напомнил всем, что после своей последней поездки в Ирак (восьмой по счёту) он публично заявил, что «если за два-три месяца всё это (война в Ираке) не дало результатов, и если такой уровень насилия не взят под контроль, а правительство премьер-министра Малики не способно функционировать, то внутренней обязанностью нашего правительства является определить – не должны ли мы изменить курс?» Он процитировал генерала Петера Пэйса, председателя объединённого комитета начальников штабов, слова, сказанные им накануне, когда его спросили, побеждаем ли мы в Ираке – «Мы не побеждаем, но мы и не проигрываем». Уорнер одобрительно отозвался о различных анализах иракской стратегии, проводимых сейчас в администрации, и в этом контексте дал мне совет, как подходить к своей работе: «Я призываю Вас не подстраивать ваши советы, ваши личные мнения под сегодняшние и будущие оценки в этих дискуссиях о стратегии…Вам просто нужно быть бесстрашным – повторяю, бесстрашным – при выполнении Ваших должностных обязательств в качестве, цитирую, «главного помощника президента по всем вопросам, имеющим отношение к министерству обороны». Уорнер публично обозначил ослабление своей поддержки президента по Ираку.

Вступительное слово Левина содержало много критики в адрес администрации за её политику в Ираке, и в нём чётко прочитывалось, что он будет проведён в председатели комитета, и с ним в этом качестве я буду вынужден бороться, начиная с января:

«Если Роберт Гейтс будет утверждён на посту министра обороны, он столкнётся с грандиозной задачей подобрать что-то из осколков разрозненных политических решений и ошибочных приоритетов нескольких последних лет. В первую очередь, это означает обратиться к продолжающемуся кризису в Ираке. Ситуация в Ираке стабильно ухудшается, а не улучшается. Перед вторжением в Ирак мы не смогли спланировать обеспечение адекватных сил для оккупации страны, не удалось и планирование после завершения основных боевых действий. После того, как в 2003 году мы свергли Саддама Хусейна, мы бездумно распустили иракскую армию, а также закрыли доступ на будущие государственные должности десяткам тысяч низовых членов партии «Баас». Эти шаги способствовали последовавшему хаосу и насилию и оттолкнули значительную часть иракского населения. Нам до сих пор не удаётся обеспечить безопасность в стране и победить повстанцев. И нам не удалось разоружить вооружённые формирования и создать жизнеспособную армию или полицию. Нам не удалось восстановить экономическую инфраструктуру страны и обеспечить занятость большинству иракцев. Следующий министр обороны будет вынужден иметь дело с последствиями этих провалов».

Дальше Левин сказал мне, что Ирак – не единственная проблема, с которой я столкнусь. Он говорил о мятежном афганском Талибане; о непредсказуемой ядерной программе Северной Кореи; об Иране, активно стремящемся получить ядерное оружие; об армии и морской пехоте, нуждающимся в десятках миллиардов долларов на ремонт и замену вооружений; о снижающейся боеготовности наших неразвёрнутых сухопутных сил; о продолжающейся гонке военных программ, в которой мы можем отстать; о проблемах в семьях наших военных вследствие всё новых командировок; и о министерстве, «чей имидж омрачён жестоким обращением с заключёнными в Абу-Гейб, Гуантанамо и других местах».

Наконец, человек, с которым я должен был работать как с председателем комитета, сказал, что эффективность Министерства обороны снизилась из-за того, что во главе его было поставлено гражданское руководство, которое «слишком часто не приветствовало другие мнения, как со стороны наших высших военных, разведывательного сообщества, Госдепартамента, американских союзников, так и со стороны членов Конгресса от обеих политических партий. Новому министру обороны придётся хорошо потрудиться, чтобы залечить эти раны и заняться множеством проблем, с которыми сталкивается министерство и государство».

Помню, как сидя за свидетельским столом, я слушал эту панихиду и думал: «Какого лешего я тут делаю? Это же какой-то низкопробный балаган». Это был первый случай из многих и многих, когда я сидел за свидетельским столом и думал совсем не о том, о чём говорил.

После очень любезных слов от Доула и Борена настала моя очередь. Я попытался отнестись к этому легко, но кое-что показало, что я не потерял свою перспективу. Сенатор Уорнер давно и твёрдо придерживался мнения, что семья кандидата должна присутствовать с ней или с ним на слушаниях по утверждению в должности. Бекки сопровождала меня только на первых слушаниях; я никогда не считал, что слушания в Конгрессе – повод для семейного выезда. Я объяснил сенатору Уоррену, что у Бекки был выбор: либо она присутствует на моём утверждении, либо сопровождает женскую баскетбольную команду Техасского университета в Сиэтл на матч со сборной Вашингтонского университета. Я сказал, что она в Сиэтле, и считаю, что это правильно.

Затем я заговорил серьёзно:

«Я не питаю иллюзий, почему сижу сегодня перед вами: в Ираке война. Обращение к проблемам, с которыми мы сталкиваемся в Ираке, должно быть и будет моим высшим приоритетом, если меня утвердят в должности… Я готов обсуждать широкий спектр идей и предложений. В случае утверждения моей кандидатуры я планирую – безотлагательно – провести консультации с нашими высшими военными и боевыми командирами, а также с другими людьми из нашей исполнительной власти и из Конгресса. Я обращу самое серьёзное внимание на мнения тех, кто командует нашими мужчинами и женщинами, которые носят военную форму».

Затем я высказал предостережение:

Хотя я открыт альтернативным идеям по нашей будущей стратегии и тактике в Ираке, я твёрдо убеждён в одном: события в Ираке в течение следующего года или двух определят, как я считаю, картину всего Ближнего Востока, и будут значительно влиять на мировую политику многие годы.   Наш курс в течение года или двух определит, будет ли американский и иракский народ, а также следующий американский президент иметь дело с медленным, но неуклонным улучшением ситуации в Ираке и в регионе, или они столкнутся с весьма реальным риском и возможной реальностью пожара в целом регионе. Мы должны действовать вместе, чтобы разработать стратегию, которая не оставит Ирак в состоянии хаоса и которая защитит наши долгосрочные интересы в регионе и, хочется надеяться, в интересах этого региона.

В этих трёх предложениях были запечатлены мои взгляды на Ирак, и что необходимо сделать, взгляды, которые будут руководить моей стратегией и тактикой в Вашингтоне и Ираке в течение двух следующих лет. Как я повторю не раз, соглашались ли вы с тем, чтобы начать войну или нет, но «Мы там, где мы находимся».

Я закончил свою вступительную речь заявлением от всего сердца: « Я не добивался этого поста и не собирался возвращаться в правительство. Я здесь, потому что я люблю свою страну, и потому что президент Соединённых Штатов верит, что я могу помочь в трудное время. Я надеюсь, Вы придёте к тому же выводу». И, наконец: «Возможно, самой непритязательной частью моей позиции, из-за которой этот комитет признаёт меня, является понимание, что мои решения будут иметь жизненно важные последствия. Наша страна находится в состоянии войны, и в случае моего утверждения, мне будет вменено в обязанность возглавить мужчин и женщин, сражающихся на ней…Я предлагаю вниманию этого комитета своё торжественное обязательство, что поддержание благополучия наших вооружённых сил будет находиться для меня на первом месте». Когда я давал это обязательство, я и представить себе не мог, что от меня потребуется, чтобы его выполнить.

В новостных репортажах о последовавшем затем обмене мнениями было придано особое значение двум репликам. Первая прозвучала в начале слушаний, когда сенатор Левин спросил меня, полагаю ли я, что сейчас мы побеждаем в Ираке, и я просто ответил: «Нет, сэр». Этот ответ был расценён по достоинству многими, как одновременно реалистичный и честный, и контрастирующий с предыдущими заявлениями администрации. Если какой-нибудь вопрос подытожил моё утверждение в должности, так это был этот. В то утро в связи с этим ответом в Белом доме и Министерстве обороны возникло нечто вроде ропота, и после перерыва на обед я решил дополнить мой предыдущий ответ тем, что Пит Пэйс заявил накануне – хотя мы не выигрываем, но ми и не проигрываем. Прежде всего, я не хотел, чтобы войска в Ираке подумали, что я предполагаю, будто они потерпели поражение в военном отношении.

Другая реплика прозвучала в ответ сенатору Эдварду Кеннеди, который говорил о жертвах, которые несут наши военные и спросил, готов ли я в предстоящих дебатах стать «ответчиком» за нашу национальную безопасность и наши войска. Я ответил:

«Сенатор Кеннеди, двенадцать выпускников Техасского университета агрокультуры и машиностроения были убиты в Ираке. Я мог бы бегать по утрам с некоторыми из этих ребят, я бы мог отобедать с ними, а они поделились бы со мною своими чаяниями и надеждами. Я вручал им их дипломы о высшем образовании. Я следил за тем, как они поступали на службу, а затем я был вынужден сообщить об их смерти. Так что всё это, в конечном счёте, становится очень личным для всех нас. По состоянию на вчерашнее утро статистика говорит о 2 889 убитых в боевых действиях в Ираке: это очень большие цифры, но каждая из них представляет персональную трагедию не только для погибшего солдата, нот также для его семьи и друзей».

Затем я продолжил:

«Сенатор, я оставил свой пост ректора Техасского университета агрокультуры и машиностроения, работу, которую я любил больше всех, которые у меня когда-либо были, понеся значительные финансовые потери и, откровенно говоря, прохожу весь этот процесс не для того чтобы вернуться Вашингтон и сидеть сложа руки, не заявляя о том, что думаю, а для того, чтобы честно, откровенно и смело рассказать людям по обе стороны Пенсильвания-Авеню о том, во что верю, и что считаю необходимо сделать… Я могу заверить вас, что я никому ничем не обязан. Я пришёл сюда, чтобы сделать то лучшее, что я могу для мужчин и женщин в военной форме, и для этой страны».

Оставшаяся часть слушаний была посвящена в основном стратегическим вопросам вперемежку с местническими заботами отдельных сенаторов. Попадались вопросы, вызывавшие недоумение, вроде того, который задал сенатор Роберт Бёрд от штата Западная Вирджиния, спросивший меня, поддержу ли я войну с Сирией. (Я ответил – нет.) Было и несерьёзные моменты, вроде того, когда сенатор Бен Нельсон спросил, что я думаю о непрерывно увеличивающемся на миллион долларов в неделю вознаграждении за голову Усамы бен Ладена. Я ответил: «Что-то вроде террористической лотереи?»

Открытые слушания закончились в 3:45 пополудни, а за ними, в 4:00, последовали ничем не примечательные и по большей части поздравительные тайные слушания. В этот вечер Комитет по делам вооружённых сил провёл анонимное голосование по вопросу моей номинации для окончательного утверждения моей кандидатуры в Сенате. На следующий день, 6 декабря, сенат проголосовал за моё утверждение 95-ю голосами против 2-х при 3-х воздержавшихся. Против проголосовали сенаторы Джим Баннинг из Кентуки и Рик Санторум из Пенсильвании, оба республиканцы. Они считали, что я недостаточно агрессивен по вопросу наших действий в отношении Ирана, включая потенциальную военную акцию. Однако я считал, что наши руки были и без того полностью заняты войнами, которые мы уже вели, чтобы искать новых. Предотвращение новых войн стало основой моей программы действий при обоих президентах, Буше и Обаме. Я должен был быть всегда готовым применить, если необходимо, любую военную силу для защиты жизненно важных американских интересов, но я также устанавливал для этого весьма высокую планку.

Я не был приведён к присяге, и я не принимал на себя обязанности нового министра обороны в течение 12 дней после утверждения, – вероятно, беспрецедентная задержка. Я был очень озабочен председательством на декабрьских церемониях присуждения университетских степеней в Техасском университете. Мне также было необходимо какое-то время для того, чтобы свернуть свои дела в университете и переехать в Вашингтон, округ Колумбия. По зрелому размышлению, особенно в военное время, мне, вероятно, не следовало ждать. Но критика практически не последовала, и я использовал время «на ура».

В Пентагоне мне предоставили офисный комплекс, чтобы я пользовался им до принятия присяги. Я заполнил необходимые бумаги, чтобы получать жалование, сделал официальное фото, получил свои значок и удостоверение личности, и продолжил прохождение всех тех процедур, с которыми сталкивается любой вновь поступающий на работу в Министерство обороны – включая одну неожиданную. Однажды утром, я зашёл в ванную комнату подле своего офиса. Не успел я закрыть дверь, запереть замок и расстегнуть ширинку, как раздался неистовый стук в дверь, и чьи-то крики «Стоп! Стоп». Обеспокоенный, я застегнулся и открыл дверь. Стоящий на пороге сержант передал мне банку, заявив, что я должен сдать тест на наличие наркотиков в моче. Даже министр обороны не освобождается от этой процедуры.

Как до, так и сразу после утверждения в должности, я потратил много времени, думая о том, как подойти к управлению Пентагоном, самой большой и сложной организацией на Земле, с примерно тремя миллионами гражданских и военных сотрудников. В отличие от многих, занимавших высокие руководящие посты в Вашингтоне, я имел фактический опыт руководства двумя огромными государственными аппаратами – ЦРУ и системой разведывательных служб, со штатом приблизительно в 100 000 сотрудников, и седьмым по размеру национальным университетом, со штатом приблизительно в 65 000 служащих, преподавателей, и студентов. Но Пентагон был чем-то совсем другим. Помимо поистине чудовищного бюрократического аппарата, мне предстояло иметь дело с проблемными отношениями между гражданским руководством департамента и многочисленными военными, а также с тем фактом, что мы были вовлечены в две крупные войны, ни одна из которых не была удачной.

Большое число людей стремилось мне помочь – иногда слишком большое. Казалось все до одного в Пентагоне хотели меня увидеть и передать мне справочные документы. Я сильно рисковал утонуть во всём этом, поэтому я был глубоко благодарен заместителю министра Гордону Инглэнду, председателю объединённого комитета начальников штабов Питу Пэйсу и Роберту Рангелю за то, что они оградили меня от этого, и за перенаправление людей и рабочих совещаний, в которых у меня не было необходимости в соответствующие структуры. Количество же тех, кто из-за пределов Пентагона, устанавливал со мной контакты, чтобы дать мне совет, не требуя ничего взамен, отражает тот факт, что многие инсайдеры Вашингтона считали, что Министерство испытывает настоящие проблемы, и что для блага страны мне необходимо быть успешным. Я пригласил на ужин Джона Хэмра, бывшего заместителя министра обороны во времена президента Клинтона, впоследствии возглавившего центр стратегических и международных исследований. Консультация Джона оказалась действительно полезной. Среди прочего он заметил, что принятие решений в Пентагоне выглядит «Как старая римская арена – гладиаторы проходят перед императором на бой, а вы решаете кто победитель. Нужен кто-то, кто будет следить за тем, чтобы происходящее на арене было справедливым, понятным и объективным».

Джон сделал ещё пару замечаний, серьёзно повлиявших на мой подход к работе. Он подчеркнул необходимость обзавестись специалистами как в требованиях сегодняшнего дня, так и завтрашнего. Я быстро обнаружил, что те, кто озабочен потенциальными средствами ведения войн будущего, находятся в численном меньшинстве, но что они имеют гораздо большее значение, чем те, кто отстаивает современные запросы. Я должен стать передовым сторонником готовности войск получать на войне всё самое необходимое. Джон также пояснил, как важно иметь независимых консультантов в области снабжения (набор, обучение и оснащение войск) и спроса (потребности командиров на поле боя). Командиры на местах должны ограничивать свои потребности в военнослужащих, он убеждён, что того количества войск, которое они хотели бы иметь, в наличии не имеется. В результате, я должен буду настаивать, чтобы полевые командиры докладывали мне, сколько войск и сколько оборудования, по их мнению, им необходимо, и позволить мне решать, как их раздобыть.

Я также обратился к старому другу Колину Пауэлу. Я знал Колина на протяжении 25 лет и тесно сотрудничал с ним во времена правления администраций Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Как кадровый армейский офицер и бывший председатель Объединённого комитета начальников штабов, Колин не только хорошо знал Пентагон и сохранил много полезных контактов (и источников) в погонах. Одному из них я отправил по электронной почте специфический запрос: «Вы могли бы помочь мне здесь и сейчас, если бы убедили всех старших офицеров, с которыми Вы общаетесь, в том, что я не думаю, будто у меня есть ответы на все или многие трудноразрешимые вопросы. Я – внимательный слушатель и, прежде всего, ценю искренность. А также приветствую их опыт и их взгляды».

Конечно же, я получил уйму советов, которые, я думаю, не имели смысла, а также множество взвешенных комментариев по закрытым каналам о моих гражданских и военных чиновниках. Я слышал от многих людей, заинтересованных в заполнении должностных позиций, об ожидании, что в результате моей предполагаемой чистки гражданской команды Рамсфельда освободятся вакансии, а несколько человек советовало мне учредить собственную переходную команду для контроля за изменениями в составе персонала и политике, которые я несомненно буду проводить.

Вместо этого я использовал период междувластия, чтобы принять важное решение насчёт руководства министерством, которое окажется одним из лучших решений, сделанных мною: я решил войти в Пентагон в одиночку, не привлекая ни единого ассистента, даже секретаря. Я часто был свидетелем негативного воздействия на организацию и моральный дух ситуаций, когда новых хозяин появлялся со своей свитой. Они всегда носили клеймо недружественного поглощения и вызывали недовольство. И, конечно же, новые люди не имели понятия о новом месте работы. Так что чистка не состоялась. У меня не было времени на поиски новых людей во время войны, и мы не могли позволить себе роскошь обучения новичков. У нас также не было времени на утверждение новых политических назначенцев. Я оставил всех, включая достопамятного Роберта Рангеля как де-факто начальника штаба, и Генри Деллонье, доверенного помощника министра, плановика и универсального работника. Если у кого-то дело не шло или сложились плохие взаимоотношения, я мог внести исправления позже. Мне казалось, что самое важное в военное время – преемственность, а тактически я хотел донести свою уверенность, что сложившаяся команда состоит из способных и преданных делу профессионалов. Я не должен был разочароваться.

Мне было необходимо заполнить одну важную вакансию, заместителя министра обороны по разведке. Занимавший эту должность Стив Камбон уже ушёл. Ещё до своего утверждения в должности я попросил своего старого друга и коллегу, генерал-лейтенанта ВВС в отставке Джима Клэппера, взяться за эту работу. Когда я был директором ЦРУ, Джим работал директором разведывательного управления министерства обороны. Позднее он уволился с военной службы и стал директором Национального агентства геопространственной разведки (NGIA), организации с неуклюжим названием, ответственной за всю спутниковую фотографию США и фотоинтерпретацию. Из-за того, что Клэппер оказывал большое содействие директору Национальной разведки, реально контролируя всё разведывательное сообщество, включая оборонные агентства, он не поладил с Рамсфельдом, и чисто из практических соображений вынужден был покинуть работу в NGIA. Когда я попросил его вернуться обратно, он был вне руководства всего лишь несколько месяцев. В прессе и в Конгрессе было множество нареканий по поводу разведывательных операций Пентагона, и я был уверен, что привлечение человека с таким опытом и принципиальностью как у Джима, очень быстро поможет исправить ситуацию . Я также полностью доверял ему. Он неохотно согласился взяться за эту работу, но поставил одно условие: я должен был позвонить его жене, Сью, и объяснить ей, как это важно для него. Для меня это было делом первостепенной важности, и я это сделал, а Сью очень любезно отнеслась к тому, что я ещё раз разъединю их во имя государственной службы.

Как я уже сказал, нам с Бекки было очень тяжело оставлять Техасский университет. В последний день моей работы более десяти тысяч студентов, преподавателей и служащих собрались, чтобы сказать мне «до свидания». Президент студенческого совета говорил, я говорил, и все мы пели «Военный Гимн» «Аггов». Состоялось три церемонии вручения степеней, по окончании которых мои служебные обязанности официально завершились.

Мы вылетели в Вашингтон, округ Колумбия, в воскресенье, 17 декабря, чтобы я приступил к новым обязанностям.

На следующий день в час пятнадцать пополудни состоялась церемония моего приведения к присяге. Президент и вице-президент присутствовали на ней, как и вся моя семья. Я попросил привести меня к присяге Верховного судью Сандру Дэй о’Коннор отчасти потому, что она уже делала это 15 лет назад, когда меня приводили к присяге в качестве директора Центрального разведывательного управления. На этот раз она не смогла этого сделать из-за напряжённого плана поездок, и поэтому я попросил привести меня к присяге вице-президента Чейни. Я рассматривал это как небольшой жест дружбы и уважения к нему. Бекки сохранила Библию, которую мне подарили родители на шестнадцатилетие.

Через пятьдесят один день после моего первого разговора со Стивом Хэдли я стал министром обороны, которому было поручено сражаться на двух войнах и руководить лучшей в мировой истории армией. В своей вступительной речи я сказал, что вскоре надеюсь совершить путешествие в Ирак, чтобы встретиться с нашими командирами и посоветоваться с ними – «откровенно и без прикрас» – о том, как действовать в предстоящие недели и месяцы. Я также отметил, что прогресс в Афганистане находится под угрозой, и что мы намерены сдержать свои обязательства там. Возвращаясь к мысли, которую я высказал на слушаньях по утверждению в должности, я сказал:

«То, как мы противостояли этим и другим вызовам в этом регионе в течение последних двух лет определит, продолжат ли Ирак, Афганистан и другие страны, находящиеся на перепутье постепенное поступательное движение вперёд по пути к стабильным правительствам, являющимися союзниками в глобальной войне с терроризмом, или возобладают силы экстремизма и хаоса. Все мы хотим найти способ вернуть домой сыновей и дочерей Америки. Но как нам ясно дал понять президент, мы просто не можем позволить себе потерпеть неудачу на Ближнем Востоке. Поражение в Ираке на этом этапе, станет бедствием, которое будет преследовать нашу нацию, ослабит наш авторитет и поставит под угрозу Америку на десятилетия вперёд».

Через несколько часов последовало весёлое дополнение. В своём выступлении на принятии присяги я сказал, что моя 93-хлетняя мать присутствовала на церемонии. Комик Конан О’Брайан подловил меня на этом в вечернем шоу. Он пошутил, будто моя мать пришла ко мне после церемонии, поздравила, а затем сказала: «А теперь иди и надери Кайзеру задницу».

Глава II

Обсудить на форуме

Ранее по теме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доста...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII

Мне не нравилось быть министром обороны. Как выражались солдаты, на меня слишком многое навалилось: иностранный войны, война с Конгрессом, война с собственным министерством, одни кризис за другим....

Подробнее...

Google+