Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 4

Повестка президента

Тёплая внеплановая встреча с новым лидером Китая вице-президентом Си Цзиньпином. Мы находимся справа; остальные — посол США в Китае Джон Хантсман (четвёртый справа) и мои сотрудники.
Тёплая внеплановая встреча с новым лидером Китая вице-президентом Си Цзиньпином. Мы находимся справа; остальные — посол США в Китае Джон Хантсман (четвёртый справа) и мои сотрудники.

Как я говорил выше, в первые несколько месяцев работы при Обаме потребовалось много выдержки, чтобы сидеть за столом, когда каждый, начиная с президента и ниже обрушивались с критикой на Буша и его команду. Присутствуя там, я часто думал про себя: «Может, я невидимка?». Во время этих экзекуций никто не отдавал себе отчёта, что я был неотъемлемой частью предыдущей команды.

Особенно удручало, когда другие рассуждали о том, насколько ужасными стали наши отношения с другими странами мира, как пострадала наша репутация как страны, о том, что мы никогда не падали так низко, и сколько работы  по восстановлению всего этого предстоит. Хотя я был согласен с тем, что в особенности война в Ираке повредила нашим отношениям со многими странами, мир, который они описывали, был не тем миром, с которым сталкивался я, когда ездил с Бушем в качестве министра обороны. Напротив, я обнаружил, что большинство стран в 2007-2008 годах укрепили с нами свои отношения. Я считал, что наше партнёрство в Европе, Африке и Китае в довольно хорошей форме, и что довольно мрачное состояние дел с Россией больше объясняется её плохим поведением — включая вторжение в Грузию — чем  ошибочными шагами Соединённых Штатов. Азиатские лидеры, однако, говорили мне, что им не нравится администрация Буша, и, кроме того, у нас явно были большие проблемы на Ближнем Востоке. 

Дискуссии в ситуационной комнате не оставляли места для предметного анализа: всё ужасно, и Обама со своей командой подоспели как раз вовремя, чтобы спасти положение. Возвращаясь в Пентагон после совещаний в Белом доме, мы с Майком Малленом говорили о том, что никто, наверное, совершенно не обращает внимания, что кое-что из сказанного может быть оскорбительным для нас обоих. Скорее всего, им было плевать. Это была плата за то, чтобы мы продолжили работать, но всё равно это было неприятно.

Ни одному президенту не предоставляется роскошь сосредоточиться всего на нескольких проблемах, но трудно представить президента, который  пришёл на свой пост, сталкиваясь с таким количеством проблем исторического масштаба, чем Обама. Экономический кризис в стране и вероятность очередной великой депрессии, в то время как мы погрязли в двух войнах, конечно, были первоочередными. Но было и великое множество других неотложных проблем, среди них иранская ядерная программа и связанная с ней растущая вероятность новой войны на Ближнем Востоке; ядерная Северная Корея; европейский экономический кризис; всё более национально ориентированная политика как России, так и Китая; а также Пакистан, обладающий десятками ядерных боеголовок и день ото дня становящийся всё более неадекватным. И ещё были собственные инициативы Обамы, такие как пересмотр федерального бюджета и реформа здравоохранения с далеко идущими последствиями. В свои первые четыре месяца, кроме прочего, 5 апреля он был вынужден иметь дело с пуском Северной Кореей ракеты дальнего действия в сторону Японии, к счастью, неудачным; с убийством трёх сомалийских пиратов и спасением капитала американского корабля морскими котиками 12 апреля; ядерным испытанием, проведённым Северной Кореей (очевидно, провалившимся) 25 мая; а также сотрудничеством с канадцами по спасению двух их сотрудников ООН, похищенных в Мали «Аль-Каидой». Эти и другие непредвиденные события делали каждый день интересным, но они, кроме того, требовали времени у президента и, соответственно, времени у его команды руководителей национальной безопасности.

Учитывая обещания, данные президентом во время предвыборной кампании, Ирак должен был занять первоочередное место в списке для принятия срочных мер. Обама пообещал вывести все американские боевые соединения в течение 16 месяцев и, как предусматривалось Стратегическим рамочным соглашением, вывести все американские войска из Ирака к декабрю 2011 года. Генерал Рэй Одьерно, командующий в Ираке, начал искать разные варианты снижения численности своих войск ещё задолго до инаугурации. Как водится, произошла утечка — почти наверняка из Пентагона — и 15 января The New York Times опубликовала статью, в которой обсуждались усилия Рэя. Эта история говорит о том, что Обама и военные уже расходились во взглядах. Это не способствовало делу. Джефф Морелл разговаривал с советником Обамы Дэвидом Аксельродом и временно исполняющим обязанности пресс-секретаря Робертом Гиббсом, которых очень беспокоило то, что Обама, как представлялось, начал расходиться с военными «прямо с порога», как было и с президентом Клинтоном. Они согласились, чтобы Морелл сообщил  прессе, что мои и Маллена переговоры с Обамой «по своему характеру затрагивали широки спектр проблем, и до инаугурации не начнётся процесс представления конкретных вариантов о ближайшем  будущем в Ираке и Афганистане». В предстоящие месяцы между Белым домом и военными возникнут реальные, а не воображаемые проблемы. 

В ходе видеоконференции Одьерно сказал мне, что, по его мнению, последний предпринятый до инаугурации визит в Ирак Байдена и сенатора Линдси Грэхема прошёл хорошо, и он надеется, что если продолжится прогресс как в политике, так и в сфере безопасности, это может побудить президента проявить гибкость в том, что касается назначенного им 16-месячного срока.  Он сказал, что Байден сообщил ему, что Обама не будет общаться непосредственно с Малики, почти так же, как Буш. Я сказал Одьерно, что надеюсь устроить два совещания с Обамой по вопросу вывода войск, одно в форме видеоконференции с ним и с Петреусом, а второе как встречу в Пентагоне с участием председателя начальников штабов,  начальников штабов родов войск и меня. Я предупредил Одьерно, а также других, что Обама, скорее всего, не будет принимать решения «сгоряча», как это так часто делал Буш, а, наверное, захочет проконсультироваться сначала с другими советниками.

Ирак был темой первого заседания Совета национальной безопасности, проведённого Обамой 21 января 2009 года. Президент сказал, что намерен сократить численность войск так, чтобы это «сохраняло положительные тенденции в обеспечении безопасности и защищало американский персонал».  Он попросил представить по меньшей мере три варианта, один из которых должен был укладываться в ранее им установленный срок в 16 месяцев.  На пресс-конференции, проведённой на следующий день, один из журналистов спросил меня, как им понимать тот факт, что в коммюнике Белого дома после заседания СНБ не упоминается про 16 месяцев. Я ответил:

«Я бы никак это не понимал». 

В начале февраля посол в Ираке Райан Крокер и Одьерно представили три варианта: (1) вывод войск за 23 месяца, с сокращением американских войск, оставляющим к 10 декабря 2010 г. присутствие только инструкторов и советников — вариант, который они рекомендовали как обеспечивающий наименьший риск и самую высокую вероятность достижения наших целей; (2) вывод войск за 19 месяцев, при котором уровень остаточного  военного присутствия  достигается к августу 2010 года,  что будет отвечать большинству, не всем требованиям  по развитию иракских сил безопасности; (3) вывод войск за 16 месяцев, который будет завершён к маю 2010 года, — вариант, по их словам «крайне рискованный» для выполнения миссии в целом. Крокер и Одьерно рекомендовали оставить от 50 до 55 тыс. военнослужащих, реорганизованных в 6 бригад по оказанию консультативной помощи и содействия, с первоочередной задачей обучения и инструктажу иракских войск, сдерживающих внешние угрозы, проводящих контртеррористические операции, и защищающих иракских и американских граждан. В соответствии с заключённым с иракцами Стратегическим рамочным соглашением, все американские войска должны были быть выведены из Ирака к концу декабря 2011 года. 

Я подробно обсуждал эти варианты с Одьерно в январе, и знал, на какой он согласится. Я знал и то, что Обама не согласится на срок в 23 месяца. Поэтому при личной встрече с президентом 26 января я твёрдо рекомендовал вариант, предусматривающий вывод войск в 19-месячный срок. Это увеличивало обещанный им срок на 90 дней, а вариант Одьерно — на 120 дней. Я сказал президенту, что этот вариант продемонстрирует, что он не придерживается слепо предвыборных обещаний, а покажет, что он прислушивается к своим военачальникам и корректирует свой подход, и что это даст окончательную дату перехода к миссии «советовать и помогать». Кроме того, это обеспечит максимальное военное американское присутствие во время мартовских выборов 2010 года в Ираке. «Вы не будете заложником ни своей предвыборной кампании, ни своих военоначальников», —  заключил я. Он кратко ответил: «Я согласен с этим. Кроме того, это хорошо и в смысле политики». Неофициально Обама и я договорились о графике вывода войск из Ирака через шесть дней посоле его инаугурации.

Будучи не в курсе нашего разговора с президентом, комитеты заместителей и начальников  в первые три недели февраля провели несколько совещаний по обсуждению предложенных вариантов. 26 февраля президент встретился с двадцатью представителями руководства Конгресса от Демократической и Республиканской партий  в парадном обеденном зале Белого дома для «консультаций» по решению о выводе войск. Как и практически все президенты, при которых я работал, такое мероприятие было не столько консультацией с Конгрессом, сколько анонсированием того, что президент собирается сделать и затем выслушиванием мнений. Присутствовали все старшие советники, включая Майка Маллена и меня. Все сидели за одним огромным столом.

В политическом отношении, это не был не лучший вечер для президента.  Республиканцы его поддерживали почти единодушно, включая Джона Маккейна. Руководство демократов было шокировано не столько графиком, сколько тем, что около 50 тысяч военных останутся в Ираке почти до конца 2011 года. Я сидел напротив спикера Палаты представителей Нэнси Пелосси, и думал,  что она то выглядит так, будто съела целый лимон, то как готовая вот-вот взорваться. Она барабанила пальцами по столу и сжимала свой карандаш так, что побелели костяшки пальцев. Она сказала, что просто не может понять, почему должно остаться так много войск. Среди присутствовавших демократов только сенатор Дик Дарбил, близкий друг Обама по Иллинойсу, поддержал план президента. 

На следующий день президент полетел в Северную Каролину на базу морской пехоты в Кэмп Лежэн, чтобы объявить о своём решении и вывести его на более широкий региональный контекст. Его сопровождали Майк Маллен, Джим Джонс и я. Его слова о жертвах и отваге солдат вызвали тёплые аплодисменты, но самые громкие крики «ура!» раздались, когда сказал морским пехотинцам, что собирается повысить жалованье военным. В этот день, 27 февраля, генерал Одьерно передал всем своим войскам: «После всесторонних консультаций с иракцами, военным и гражданским руководством, президент объявил о своём плане ответственного сокращения численности американских войск в Ираке… Президент представил чёткое руководство относительно изменения миссии наших войск, и его план даёт военному руководству достаточную гибкость на местах для реализации данного руководства». 

В начале «волнового наращивания» в Ираке в 2007 года, как уже было сказано, я заявил Петреусу, что дам ему войск как можно больше, насколько в моих силах, и на возможно более долгий срок, насколько в моих силах. В случае с Одьерно, я пытался помочь ему сохранить как можно больше войск и как можно дольше, насколько это в его силах. Хотя его не совсем устраивала заключённая мной сделка, он смог бы удержать численность войск на значительном уровне до завершения выборов в Ираке в марте 2010 года.  Он справился с этим блестяще.

Президент быстро перешёл к ряду внешнеполитических инициатив, о которых он говорил во время предвыборной кампании. Обратившись к Европе, в начале февраля он послал Байдена, Джонса, Холбрука и заместителя госсекретаря Стенйнберга на конференцию по безопасности в Мюнхене. Тон их речей, особенно со стороны Байдена, говорил о том, что неандертальцы больше не главные в Вашингтоне, и «хорошие парни» вернулись. В обмен на более широкие консультации, укрепление партнёрства и международных организаций, сказал Байден, администрация Обамы надеется на меньшую критику и более конструктивные идеи; на помощь в соблюдении правил международных организаций; на большую готовность рассматривать применение силы, когда это абсолютно необходимо; а также на конкретный вклад, пусть даже и не военный. Он и другие высокопоставленные американцы встретились на конференции с рядом европейских лидеров, с хорошими результатами. Я был рад, что мне не нужно было туда ехать. Я был на таких конференциях дважды при президенте Буше, и с меня было достаточно. (Во время второй поездки в Мюнхен я попросил моих сотрудников вытащить меня с усыпляющего официального обеда ещё до десерта, под предлогом звонка из Белого дома.  Потом я приказал им вызвать меня ещё до того, как подали главное блюдо.  Наконец, перед тем, как идти на обед, я сказал, чтобы за мной пришли после салата. Когда я выходил, все повернули головы в мою сторону, гадая, что за кризис заставил меня покинуть такое прекрасное мероприятие так рано. Пит Чиарелли заставил меня остановиться возле моего номера в отеле, чтобы «позвонить», прежде чем мы прямым курсом  направились в бар отеля за пивом и сосисками).

Учитывая впечатление, что Америка забросила дела в Азии, я был и тронут и рад, что Хиллари свой первый зарубежный визит в качестве госсекретаря совершила в Азию, начав с Индонезии. Я считал, что это послужит важным сигналом.

Наиболее неоднозначными из ранних инициатив Обамы были его попытки наладить контакт с теми странами, с которыми наши отношения варьировались от плохих до откровенно враждебных;  главными из них были Россия и Иран. В этих случаях президент и Хиллари играли первоочередную роль, хотя мы тратили кучу времени, обсуждая каждое дело в ситуационной комнате.  У меня было множество неприятных воспоминаний, связанных с Ираном, начиная с первых лет государственной карьеры.  В конце  1977 года  я посетил Тегеран в рамках подготовки государственного визита президента Картера, город, как я думал тогда — чуть больше чем за год до Исламской революции — с самой напряжённой атмосферой, из того, что я когда-нибудь испытывал; я присутствовал в качестве секретаря осенью 1970 года в Алжире, когда советник Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский сделать первую (неудачную) американскую попытку установить контакт с иранским руководством  (через несколько дней было захвачено наше посольство в Тегеране); я был в Белом доме с директором ЦРУ Стэнсфилдом Тёрнером в вечер нашей провальной попытки спасти оказавшийся в заложниках персонал нашего посольства весной 1980 года; я был свидетелем катастрофы Иран-Контрас в 1986-87 гг.; и я присутствовал в ситуационной комнате во время американо-иранских морских инцидентов 1987-88 годов в Персидском заливе, а также когда иранский гражданский самолёт был сбит кораблём ВМС США в 1988 году. Я напомнил президенту и главам ведомств, что все президенты, начиная с Джима Картера, пытались установить контакты с иранцами, что каждый раз протянутая американская рука отталкивалась, и что два президента, Картер и Рейган, заплатили за это серьёзную политическую цену.      

Весной 2009 года Обама и верховный лидер Хаменеи обменялись парой писем, а 20 марта  Обама записал видеобращение к иранскому народу по случаю иранского Нового года. Ответные письма из Тегерана были отповедями. Было много критики, особенно со стороны консерваторов, по поводу попыток достучаться до Ирана. Я не возражал, так как считал, что когда эти попытки провалятся — а я был уверен, что они провалятся — мы будем находиться в намного более выигрышной позиции, чтобы получить одобрение значительно более жёстких экономических санкций против Ирана в Совбезе ООН.  Так и оказалось. Я был убеждён, что эти санкции — единственный возможный способ остановить иранскую ядерную программу, если не считать войны. Я недооценил реакции на эту инициативу со стороны наших израильских и арабских друзей,  которые испытывали страх, что Соединённые Штаты в какой-то момент заключат «большую сделку» с иранцами, что оставит как израильтян, так и арабов на произвол судьбы, один на один с Тегераном.

В основном поддержка внутри администрации налаживания отношений с Ираном закончилась с фальсификацией результатов выборов 8 июня и жестоким подавлением последовавших протестов, хотя администрация до осени не отказывалась от этой идеи. Президент подвергался резкой критике тогда и потом за то, что он не высказался более чётко за «Зелёную революцию».  В то время меня убеждали эксперты госдепартамента и аналитики ЦРУ, которые докладывали нам информацию в ситуационной комнате, что слишком громкий американский голос в поддержку протестов может дать оружие в руки режима, чтобы заклеймить движение протеста как инструмент США и ЦРУ и тем самым применить его против демонстрантов. Оглядываясь назад, я считаю, что мы могли и должны были сделать больше, по крайней мере, с точки зрения риторики.

Ещё одна иранская проблема, с которой мы столкнулись, уходила корнями в последние дни президентства Буша. 7 января 2009 года я выходил из своего кабинета, чтобы съездить отпраздновать со своей бесконечно терпеливой женой 42-ю годовщину нашей свадьбы, и тут услышал разговор Джеффа Морелла с  руководителем моего аппарата Робертом Рэнджелом, прямо за моей дверью.  Джеффу позвонил журналист Дэвид Сангер из New York Times и сообщил, что пишет статью, в которой говорится, что в начале 2008 года Израиль попросил у Соединённых Штатов бетонобойные бомбы и разрешения пролёта над Ираком для того, чтобы разбомбить иранский завод по обогащению урана в Нетензе. Сангер утверждал, что в обеих просьбах Соединённые Штаты отказали, уверенные, что Израиль  только ненадолго смог бы задержать иранскую ядерную программу, но поставил бы под угрозу 150 тысяч американских солдат в Ираке. Он также упомянул  про тайную программу, предназначенную для  остановки иранской ядерной программы. Сангер хотел, чтобы Морелл попросил меня всё это прокомментировать.  Я был в ярости. Я позвонил советнику Буша по национальной безопасности, Стиву Хэдли, чтобы сообщить ему, что мне только что сказал Морелли. Я предложил, чтобы Хэдли позвонил выпускающему редактору New York Times Биллу Келлеру, чтобы попытаться предотвратить публикацию статьи. Хэдли считал, что из этого ничего не выйдет, и поэтому, по предложению Рэнджела, я предложил поставить в курс дела Джима Джонса и посоветовал, чтобы Хэдли и Джонс вместе позвонили Келлеру. Я не думаю, чтобы когда-нибудь такое случалось. Статья Сангера вышла 11 января. Месяц спустя Обама всё ещё был так зол из-за информации, попавшей в руки Сандерсу, что говорил мне, что хочет проведения криминального расследования.

Сколько я работал в Вашингтоне, хоть убей не мог понять, зачем  нужно сливать информацию о программах, которые были альтернативой войне. Однако утечки продолжались. Я не знаю, исходили ли они от кого-то в администрации, от израильтян или от тех и других.  Что я знал, так это что они страшно вредили перспективам не военного исхода противостояния с Ираном, и что это было непростительным.

Как «старый знаток России», я не имел возражений против того, чтобы Обама протянул руку Москве, пока речь не шла об односторонних уступках. Меня очень успокоила предварительное совещание, когда Хиллари  заявила, что у неё нет никакого интереса «когда-либо» делать что-то даром. 29 января она послала российскому министру иностранных дел Сергею Лаврову написанное от руки письмо, намечающее ряд областей, в которых обе стороны могли бы конструктивно сотрудничать, включая последующее соглашение о стратегических вооружениях, глобальные экономические проблемы, мир на Ближнем Востоке, Иран, Северную Корею и Афганистан. За этим в начале февраля последовало письмо от Обамы российскому президенту Медведеву, выдвигающее аналогичную повестку, с добавлением, что оба они молодые президенты с мировоззрением, отличающимся от мировоззрения тех, кто взрослел в годы холодной войны (интересно, кого он имел в виду?). Как публично сообщалось через несколько недель, Обама писал Медведеву, что если мы сможем ко всеобщему удовлетворению разрешить иранскую ядерную проблему, необходимость системы ПРО в Европе будет устранена. В Соединённых Штатах это вызвало ужас в некоторых  консервативных кругах, но на самом деле было очень близко к тому, что мы с Конди Райс говорили Путину при  администрации Буша.  Хотя администрация в ближайшие месяцы будет иметь широкое поле  возможностей для сотрудничества, в фокус  наших отношений с Россией, как и прежде, сузился главным образом до контроля ядерных вооружений и противоракетной обороны.  В первом был прогресс, во втором — провал и затаённая ненависть.

Хотя к 2009 году стало политически некорректным называть Иран и Северную Корею «странами-изгоями» или «осью зла», они по-прежнему поступали так, как будто ими были, даже в мелочах. В марте 2009 года две американских журналистки, путешествующих пешком из Китая в Северную Корею, были арестованы за шпионаж. Несколько месяцев спустя, в июле, ещё три американских велосипедиста — двое мужчин и одна женщина — въехали в Иран из Ирака и были арестованы. Откровенно говоря, я потерял с ними всякое терпение; ни один разумный человек не будет кататься где-нибудь возле границ Северной Кореи или Ирана. Но мы всё равно должны были попытаться их выручить.

Власти Северной Кореи заявили, что освободят двух женщин, только если за ними приедет кто-нибудь из бывших президентов США. Хиллари, Джим Джонс, ещё несколько человек и я собрались в офисе Джонса в начале августа, чтобы обсудить, что делать. Хиллари попросила поехать президента Картера, но тот дал понять, что если он поедет, то будет обсуждать более широкие аспекты американо-северокорейских отношений — как всегда, неуправляемые ракеты — кроме переговоров об условиях освобождения задержанных. Когда Клинтон сказала Картеру, что ему нельзя ехать без предварительных гарантий того, что Северная Корея освободит женщин, бывший президент ответил: «Вы не можете диктовать условия — это же суверенное государство!». Я был против поездки Картера или бывшего президента Клинтона. У меня не было возражений против посланника более низкого ранга, кандидатуры которых выдвигались, — таких как бывший министр обороны Билл Перри, бывший госсекретарь Мадлен Олбрайт или губернатор Нью-Мексико Билл Ричардсон, но я категорически возражал против того, чтобы дать Северной Корее шанс унизить бывшего президента США или позволить Пхеньяну диктовать кому-то условия. Не помню, кто сказал, что у обеих женщин большие связи в медиа-сообществе, и их семьи могут выступить публично, с обвинениями, что администрация отвергла возможность вернуть этих женщин обратно. Меня разочаровало, что других, по-видимому, больше волновали внутриполитические последствия нашего отказа делать то, что хочет Северная Корея, а не внешнеполитические последствия. В итоге президент Клинтон поехал и обеспечил освобождение двух женщин. Иранцы освободили женщину-участницу велопробега через год, но прошло ещё почти три года, прежде чем выпустили мужчин. Всё это потребовало массы времени и сил.

Президент очень хотел наладить контакт с мусульманским миром и искал возможность сделать это. Была принципиальная договорённость, что он должен произнести программную речь на Ближнем Востоке, но были и большие споры о том, где лучше всего это сделать. 4 июня 2009 года, за 18 месяцев до Арабской весны, он вышел на трибуну перед огромной аудиторией в Каирском университете и произнёс одну из самых блестящих своих речей. Он откровенно говорил о напряжённости между мусульманами и Соединёнными Штатами по всему миру, об общих принципах, о всеобщей опасности экстремистов, применяющих насилие, об израильско-палестинско-арабском конфликте, об иранской ядерной программе, а также об американской приверженности правительствам, выражающим волю людей — демократии. Я считаю, ему вполне удалось сохранить баланс с точки зрения защиты прав человека и политических прав, в то же время не упуская из вида значения для региона отношений Америки с Египтом Мубарака. Его речь была хорошо встречена в большинстве мусульманских стран и улучшила нашу репутацию среди арабов. Его слова были с недовольством восприняты в Израиле и вызвали критику со  стороны наиболее воинственных неоконсерваторов в Соединённых Штатах, обвинявших президента в извинениях за свою страну.  Для меня реальным недостатком этой речи было не то, что признавались ошибки — каждая свободная и уверенная в себе страна делает это — но то, что она очень повысила ожидания со стороны многих арабов: такие, например, что США заставят Израиль прекратить строительство поселений и смириться с независимым палестинским государством. Совсем скоро всё вернулось к старому — нас продолжали воспринимать с привычными к тому времени недоверием и подозрительностью.

В первые месяцы работы администрации Обамы в повестке дня президента был ещё один важный вопрос, связанный с обороной, — избавление от закона «Не спрашивай, не говори» (DADT). Ранее, при администрации Клинтона,  он упорно ратовал за то, чтобы разрешить геям и лесбиянкам открыто служить в американских Вооружённых силах, но встретил противодействие Конгресса и глухую стену сопротивления со стороны высшего военного руководства.  Результатом стал компромисс, который оставил недовольными всех: в сущности, геи могли служить, как служили до сих пор, если они не афишировали  свою ориентацию и держали её в тайне, то есть до тех пор, пока они не занимались гомосексуальным «поведением». В 1993-2009 гг. около 13 тысяч военнослужащих (мужчин и женщин) было уволено из вооружённых сил за гомосексуальность, либо признанную ими самими, либо в результате того, что об этом кто-то сообщил. Обама был твёрдо намерен разрешить геям и лесбиянкам служить открыто, но был готов немного подождать. Он не хотел повторения опыта Клинтона 1993 года, в начале своего срока настроившего против себя Объединённый комитет начальников штабов. Это меня очень устраивало. Я думаю, что все мы в министерстве обороны, как военные, так и гражданские, знали, что этот закон в какой-то момент неминуемо изменят, но когда наши войска участвуют в двух войнах и уже и так испытывают огромное напряжение, взявшее верх мнение, что лучше подождать, было совершенно правильным.

Я испытывал противоречивые чувства. Как директор ЦРУ в 1992 году, я снял все ограничения и подходы, которые ранее запрещали геям служить в ЦРУ. Если человек не скрывает своей сексуальной ориентации, а поэтому неуязвим для шантажа, он вполне может служить, если соответствует тем же стандартам ЦРУ, как и все остальные сотрудники.  Однако сотрудники ЦРУ не живут и не работают вместе 24 часа в сутки семь дней в неделю. Они  не сидят в окопах по нескольку дней за раз и не живут в крайней тесноте помещений военного корабля. Поэтому военные отличаются от сотрудников ЦРУ — эта точка зрения укрепилась у меня после бесед с военнослужащими, особенно с молодыми солдатами, в Ираке и Афганистане. На обеде с десятью или около того солдатами действительной службы один из них спросил меня о перспективах DADT. В последующем разговоре один из них рассказал мне, приводя конкретные примеры,  что если будет разрешено служить геям, то «будет насилие». Другой спросил, можно ли освободить от этого «боевые части» — те, что находятся на линии фронта. Такие комментарии я слышал и в других местах. В то же время, я помнил, что были военнослужащие — геи и лесбиянски в военной форме — которые служили честно и храбро до сих пор, и от них требовалось жить во лжи, в постоянном страхе разоблачения и прекращения своей карьеры. И всё же, когда меня спросили об изменении этого закона в телеинтервью 29 марта 209 года, я ответил:

«Думаю, что и у президента, и у меня в данный момент слишком много забот, поэтому давайте с этим вопросом чуть подождём».

Однако весной 2009 года мы столкнулись с растущим риском того, что контроль над этой проблемой перехватят суды и примут решение, требующее изменить закон немедленно.  Я чувствовал, что это худший исход из возможных, и этот риск всё больше определял моё мнение о необходимости двигаться дальше. Президент впервые вынес своё решение по судебному делу в начале апреля. Майор Маргарет Уитт семнадцать лет была весьма уважаемым медицинским работником в Резерве ВВС. Она никогда и никому в армии не раскрывала своей сексуальной ориентации, но в 2004 году проживающий раздельно от супруги муж женщины, с которой Уитт начала встречаться, сообщил о майоре Уитт в ВВС. Проинформированная в 2006 году, что ВВС начали процесс, который закончится её увольнением, Уитт подала в суд. Её иск в федеральном районном суде был отклонён, и она была уволена из ВВС в июле 2007 года. По её апелляции, Федеральный суд девятого округа  восстановил некоторые аспекты дела и вернул его в районный суд. В декабре ВВС потребовали обжалования решения Девятого окружного суда в Верховном суде. В начале апреля 2009 года Обама собрал совещание в Зале Рузвельта в западном крыле Белого дома, чтобы обсудить, что делать. Ему явно ненавистна была идея поддерживать закон, который он считал отвратительным. Некоторые на совещании говорили, что  DADT это право, действующее на территории страны, и так оно и было. Президент сказал, что если ему придётся принять такой подход, то он публично заявит, что собирается изменить закон.

По совету генерального  юрисконсульта Министерства обороны уважаемого нью-йоркского адвоката Джея Джонсона я согласился, что нам не следует обращаться в Верховный суд, и впоследствии так и было. Ключевым доводом, высказанным Джексоном, а впоследствии и мной (потому что я доверяю ему и уважаю его как никого из других юристов из всех, с кем работал), было то, что, по его мнению, дело правительства в том виде, в котором оно находилось, имело слабые позиции, и что мы можем с большой вероятностью проиграть апелляцию, что приведёт к худшему для меня сценарию с Верховным судом — немедленному изменению в приказном порядке закона  DADT для военных. Я сказал высшему военному руководству, что решение не подавать апелляцию не является изменением политики, но узкотехническое и частное правовое решение о том, как покончить с данным конкретным делом.

Эта дискуссия определила фон нашего с Малленом первого всестороннего обсуждения закона  DADT с Обамой 13 апреля. Мы понимали его обязательство изменить закон, но вопрос  был в том, как выполнить это обещание так, чтобы «избежать негативных последствий». Я был с ним совершенно откровенен. Я сказал, что ему необходимо помнить, что большой процент наших военнослужащих составляют уроженцы Юга, Среднего Запада и Северо-Запада, чаще всего из небольших городов и сельских районов. Они прибыли из районов с консервативными ценностями и они, в целом, более религиозны, чем многие американцы. Хотя они приходят в армию по разным причинам, их часто побуждает к службе в армии поощрение или по крайней мере поддержка их отцов, тренеров и проповедников. Демографические и культурные реалии ВС США не могут исчезнуть сами собой, и мы должны их признавать и учитывать их, если закон будет изменён.

Далее я сказал ему, что никто в Пентагоне не имеет представления, как отмена DADT скажется на войсках, с точки зрения сплочённости, дисциплины, морального духа, комплектования личного состава и его сохранения. Мы не знаем, как быстро может быть реализована эта политика без существенного нарушения работы вооружённых сил. В вооружённых силах никогда не было открытого внутреннего обсуждения о службе геев. Разговоры были, как я подозреваю, в основном среди групп солдат в казармах или в компаниях за кружкой пива. Если политика изменится, предостерёг я его в самых сильных допустимых выражениях, это не должно быть сделано по указу президента; армия не должна рассматривать это как просто выполнение предвыборных обещаний либерального президента. DADT — это закон. Любые изменения должны происходить через изменения этого закона избранными представителями американского народа. Так, и только так, это будет легитимным. Я сказал, что он может рассчитывать на то, что когда закон и политика изменятся, военные проведут их в жизнь их быстро и беспрепятственно. Он согласился совсем этим, как мне подумалось, с удивительной невозмутимостью.   

«Давайте сделаем это, но сделаем как положено», — заключил я. Я сказал президенту, что назначу рабочую группу для изучения того, какое влияние окажет эта политика и как лучше всего реализовать такие изменения. Через несколько недель Рэм призвал меня немедленно начать подготовку во всех родах вооружённых сил к отмене закона, чтобы снизить давление со стороны «групп поддержки». Я отказался, сказав ему, что я не брошу армию в этот водоворот  в разгар двух войн, чтобы готовиться к неоднозначной реформе, которой может и не случиться.  Когда президент обратится в Конгресс и добьётся отмены закона, тогда я начну действовать.

Тем не менее, мы с Малленом думали, как построить диалог внутри вооружённых сил, чтобы впервые за всё время обсудить вопрос об открытой службе геев, какие могут быть проблемы и как их можно избежать. Я попросил Джоя Джонсона изучить способы, как я могу изменить инструкции, чтобы усложнить увольнение геев и переложить ответственность за такие решения на более вышестоящие уровни командования. К концу июня, отвечая на вопрос, я сказал журналистскому корпусу Пентагона, что Маллен и я активно обсуждаем изменение закона DADT с президентом и высшим военным руководством. Среди прочего, мы ищем способы, как подготовиться к этой реформе, не нарушая работы войск, и те области, где потребуется некоторая гибкость в применении этого закона; например, должны ли будем мы принимать меры, если сведения об ориентации были раскрыты третьей стороной? Эти два вопроса будут обсуждаться во внутреннем кругу оставшуюся часть 2009 года.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава X. Часть 2

На видеоконференции 24 июня Маккристал сказал мне, что он нашёл ситуацию в Афганистане гораздо худшей, чем ожидал. На юге, по его словам, повстанцы контролировали 5 из 13 районов провинции Гильменд, К...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава X

Морозным октябрьским солнечным днём 1986 года я стоял у горного хребта в северо-западном Пакистане вблизи афганской границы. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доста...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Google+