Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 3

Обед с солдатами и сержантами на боевом аванпосту в Сенджарае, неподалёку от Кандагара. Я всегда многое уяснял для себя в таких встречах, которые были достаточно частыми.
Обед с солдатами и сержантами на боевом аванпосту в Сенджарае, неподалёку от Кандагара. Я всегда многое уяснял для себя в таких встречах, которые были достаточно частыми.

Существовало множество других вещей, затрагивающих наших военнослужащих и членов их семей, и остававшихся на первом месте в моём списке приоритетов. Мы по-прежнему должны были стараться ускорить доставку необходимого снаряжения на поле боя; в списке всегда было совершенствование разведки, наблюдения и рекогносцировки.

Нам нужно было продолжать совершенствование специальных подразделений на боевых постах и базах — реабилитационных центров — созданных, чтобы предоставить помещение для раненых солдат, где они восстанавливаются, прежде чем вернуться к исполнению служебных обязанностей или уволиться со службы.

Ещё больше внимания требовалось уделять посттравматическому стрессу и шокирующему всплеску самоубийств. Нам необходимо было расширять и поддерживать программы по уходу за детьми, семейным консультациям и другой помощи семьям. И гораздо больше усилий требовалось уделять, чтобы устранить случаи сексуального насилия, преступлений, разрушающих доверие, моральный дух, сплочённость подразделений — и жизни.

Время от времени, посреди такого количества утомляющих меня вопросов и проблем, затрагивающих наших солдат, происходили такие случаи и моменты, которые заставляли смеяться и поднимали настроение. Два из них произошли в первые несколько месяцев администрации Обамы. Одним майским утром на первой полосе The New York Times появилась фотография солдата, поливающего огнём из винтовки нападающих талибов из окопа на базе огневой поддержки Рестрепо в Афганистане. Фотограф Associated Press запечатлел  младшего сержанта  Захари Бойда, защищающего свою базу, в каске, бронежилете, шлёпанцах и семейных трусах в красных сердечках и с надписью «Я люблю Ню-Йорк». Я расхохотался. «Солдат, бросающийся в розовых трусах и шлёпанцах в бой против талибов, обладает особой отвагой, — сказал я, выступая на публике, — Что за невероятное изобретение эта психологическая война!». Мне так понравилась эта фотография, что её увеличенная копия висела на стене возле моего кабинета следующие два года.

Для вдохновения, я снова и снова вспоминал лейтенанта Джейсона «Джея» Редмана, морского котика, который получил семь ранений и перенёс почти двадцать операций. На двери своей палаты в госпитале ВМС в Бефесде он вывесил рукописный плакат. Содержание было таким:

«ВНИМАНИЕ! Всем, кто сюда входит. Если вы входите в эту комнату со скорбью и печалью о моих ранах, — валите отсюда. Свои раны я получил на службе, которую я люблю, делаю для людей, которых люблю, защищая свободу страны, которую я очень люблю. Я невероятно крут и полностью выздоровею. Что значит полностью? Это абсолютный возможный максимум физического восстановления, на который способно моё тело. Затем я добьюсь примерно ещё 20%  через чисто психологическое упорство. Комната, в которую вы собираетесь войти, это комната весёлого, оптимистичного, интенсивно и быстро восстанавливающегося.  Если вы к этому не готовы, идите куда подальше. АДМИНИСТРАЦИЯ».

Я встретился с Джеем и его семьёй в феврале 2009 года, когда он вернулся в Вашингтон, чтобы пожертвовать свой плакат госпиталю. Я черпал большую силу у молодого Джея Редмана и столь многих подобных ему, с которыми я встречался. Их пример помогал мне делать своё дело. 

Я упоминал ранее о нашей необходимости готовиться к будущим возможным крупномасштабным столкновениям с другими современными военными державами, в то же время готовясь и воюя в конфликтах, где мы уже участвуем или вероятнее всего столкнёмся в предстоящие годы — воюя с мятежниками, террористами, небольшими государствами-изгоями либо группировками, пользующимися хаосом в несостоявшихся государствах и гуманитарными катастрофами. В этом заключалась суть моих разногласий с Объединённым комитетом начальников штабов по поводу Стратегии национальной обороны.

Я возобновил диалог по этим вопросам с высшим военным и гражданским руководством министерства в начале января 2009 года, ещё до инаугурации Обамы. Это была последняя встреча «оборонной команды» Буша, и накануне вечером президент и миссис Буш пригласили в Белый дом командующих и боевых командиров с их супругами, вместе с несколькими ранеными воинами, на прекрасный, хоть и печальный, прощальный обед. На следующее утро мы приступили к делу. Программным документом была моя речь в Национальном университете обороны — впоследствии переработанная и опубликованная в журнале Foreign Affairs — в которой я изложил свои взгляды. Я открыл наше совещание заявлением, что «твёрдо намерен… « перевести в реальную плоскость те стратегические вопросы, о которых говорю последние два года».  Я предостерёг, что стратегическая обстановка, с которой мы сталкиваемся, драматически изменилась с переменой администрации, внутренним и глобальным финансовым кризисом, ослаблением общественной поддержки увеличения оборонных расходов, стратегическим сдвигом от Ирака к Афганистану, семью годами непрерывных военных операций и вытекающего отсюда напряжения, которым подвергаются наши вооружённые силы, а также решимостью Конгресса и новой администрации поправить дела с закупкой вооружений. 

Обстоятельства поставили нас перед весьма трудной бюрократической проблемой. В 2009 году мы должны были провести четыре сложных, трудоёмких регулярных оценки, требуемых Конгрессом (Четырёхлетний прогноз Министерства обороны, Обзор ядерной политики, Обзор космических программ, Обзор по баллистическим ракетам и ПРО), все они предназначены для определения военного планирования и бюджетов. Кроме того, мы должны были исполнить Федеральный бюджет на 2009 год, получить одобрение на дополнительные военные расходы в Федеральном бюджете 2009 г., спланировать бюджет на 2010 год и дополнительные расходы в течение нескольких недель, и к осени разработать бюджет на 2011 год. При такой тяжеловесной бюрократии как наша, и длительности сроков на завершение любого из этих начинаний это была невероятно тяжёлая программа. Я заявил высшим военным и гражданским руководителям министерства, что у нас нет времени делать всё это последовательно, и поэтому, несмотря на то, что требуемые Конгрессом обзоры ещё готовятся, нам необходимо использовать их для определения параметров бюджета. Я дал понять, что это даёт нам возможность использовать эти параллельные процессы для ускорения стратегических и программных изменений, которые необходимо сделать. Я попросил их высказать свои мнения и соображения  о том, как действовать дальше. Я задал несколько трудных вопросов:

  • Был ли я неправ в своём выступлении в Национальном университете обороны? «Вы должны уже достаточно хорошо меня узнать, чтобы понимать, что я приветствую реальные дебаты по этим фундаментальным вопросам».
  • Каковы последствия нашей неспособности предвидеть, где мы будем в следующий раз использовать военную силу?
  • Каким образом нам добиться перебалансировки, к которой я призывал, чтобы иметь дело с гибридными конфликтами, охватывающими широкий спектр средств — от примитивных до высокотехнологичных — и в то же время, быть готовыми ответить на будущие угрозы от  наших «ближайших партнёров» (т.е. Китая)? Насколько эти средства перекрываются?
  • Как мы должны оценивать реальный риск, и как это может влиять на инвестиции?
  • Каким образом  мы должны изучать вооружённые силы при оценке риска?  Например, можем ли мы уменьшить риск, вызванный сокращением той или иной программы в одном роде войск, сделав больше для усиления дополнительных возможностей в другом роде войск?

Первая возможность перевести некоторые из этих соображений в действительно практическую плоскость появилась у меня осенью 2008 года в ходе подготовки бюджета на 2010 год. Члены Конгресса из обеих партий постоянно жаловались, что войны финансируются путём «дополнительных» ассигнований вне официального «базового» бюджета министерства обороны.  Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, что это — политическая несуразица. Большинству конгрессменов нравятся дополнительные расходы, потому что можно было повесить всевозможные местечковые, часто глупые и бесполезные для армии расходы на эти законопроекты – ассигнования для их избирательных кругов и штатов – без малейшего учёта финансовой дисциплины. Хуже того, конгрессмены часто исключали пункты законопроектов, в которых мы требовали дополнительных ассигнований, и которые нам были нужны для ведения войны, и заменяли их своими излюбленными проектами. В этом отношении Пентагон тоже не был безгрешен, поскольку добрая часть военных расходов, предусмотренных в обычном порядке в базовом бюджете — от реорганизации Сухопутных сил до дополнительного истребителя F-35 — всё валилось в одну кучу заявок на военное финансирование, а это в дальнейшем лишало армию дополнительного финансирования, болезненно отражавшегося на будущем. 

Во всяком случае, учитывая критику дополнительных расходов со стороны обеих партий, я решил, что нам необходимо начать перемещать определенные затраты, связанные с войной, которые, как мы знаем, должны будут финансироваться и после окончания самих войн — включая, например, расширение Сил специальных операций и программы помощи семьям военных — в регулярный оборонный бюджет. Предвидя, что в предстоящие годы нам придётся посылать эквивалент нескольких бригад в различные горячие точки по всему миру с разными целями, начиная от малых конфликтов до миссий по обучению и поддержке, в качестве эксперимента мы добавили к регулярному бюджету 25 миллиардов долларов на оплату этих операций, тем самым уменьшив необходимость в дополнительных ассигнованиях в будущем.  В ходе своей последней встречи с президентом Бушем Объединённый комитет начальников штабов настойчиво подчёркивал бюджетные проблемы, и президент ободрил начальников штабов,  призвав их сделать свой бюджет, последний, который должен был приниматься при нём,  более перспективным — с точки зрения модернизации, переоснащения наших войск после двух войн и финансирования «незапланированных обстоятельств». Его ободрение только подстегнуло традиционную практику уходящей администрации оставлять после себя бюджет, который будет немедленно порван в клочья новой командой. На этот раз, разумеется, этой «новой командой» был я.   

Ко времени, когда мы заканчивали верстать бюджет на 2010 год, включавший в себя то, что Объединённый комитет обсуждал с Бушем, а также добрую часть расходов, ранее охваченных дополнительным финансированием, он разбух до 581 миллиардов долларов, — на 57 миллиардов больше, чем ранее планировавшийся бюджет на 2010 год.  Я сразу понял, что ничего из этого не выйдет. Чего я не учёл, так это что попытка, которую я считал экспериментальной и иллюстративной для Белого дома и Конгресса, Объединённым комитетом и другими немедленно была воспринята как твёрдое финансовые инструкции. Каждое подразделение Пентагона расписало свой бюджет до последнего цента на основе запроса в 581 миллиард долларов.  А когда нам пришлось разработать реальный бюджет на десятки миллиардов долларов скромнее, из Пентагона раздались вопли и крики об огромных «сокращениях».

Излишне говорить, что когда это разыгрывалось, немало сторонников Обамы — с некоторыми основаниями — подумали, что администрация Буша топит их, стремясь заставить Обаму выглядеть слабым в военной области, поскольку ему неизбежно пришлось бы сократить военный бюджет. Попытка начать отходить от дополнительных ассигнований дорого мне обошлась. Кроме того, я вбил себе в голову, что должен остановить дополнения, сделанные с подачи Буша. И то и другое было моей ошибкой. После всех лет работы в Конгрессе и в собственном учреждении, я оказался, к своему огорчению и замешательству, слишком наивным и в том и другом случае.

Потерпев такой провал, я начал перестраивать бюджет 2010 года. 2 февраля на встрече с президентом я признал необходимость сократить рост оборонных расходов, но как рефрен, снова и снова повторял, что эти сокращения должны «определяться стратегией, а не бухгалтерией», что мы должны делать всё возможное для страны и не беспокоиться о политике. Президент согласился. Суммы, на которых мы остановились в начале февраля (533 миллиарда долларов в базовом бюджете на 2010 год и 130 миллиардов долларов на дополнительные военные расходы) были ниже, чем мне хотелось бы, но выше, чем хотелось бы Административно-бюджетному управлению при президенте.

11 февраля у меня был долгий личный разговор с президентом, во время которого я сказал ему, что «ожидаю и надеюсь» представить ему новый бюджет, в котором сокращены многие программы и перераспределены расходы, что обеспечивает более сбалансированное распределение между текущими и будущими потребностями. Это повлечёт необходимость принятия очень трудных решений, сказал я. И будет очень неоднозначно воспринято на Холме. Если мы будем ждать с его публичным представлением до того, как администрация в апреле официально представит свой полный бюджет Конгрессу, каждое важное решение просочится в прессу, дав время промышленникам, лоббистам и конгрессменам время, чтобы активизировать поддержку за сохранение каждой  крупной отдельной программы.

Я порекомендовал крайне необычную, однако не беспрецедентную политическую стратегию. Я сказал президенту: «Предлагаю рассмотреть основные составляющие этого пакета с Вами и Питером [Питер Орзаг, директор Административно-бюджетного управления США] ещё до того, как я представлю его в АБУ. Затем я выступлю публично и кратко изложу рекомендуемые действия в полном объёме — целостный, последовательный пакет реформ. Будет труднее отстаивать местечковые интересы, если пакет будет выглядеть как всеобъемлющее целое, которое служит нации. Мы можем занять политически выигрышную позицию». Другое преимущество, сказал я ему, что он и АБУ сможет оценить реакцию и, при необходимости отклонить одну или несколько из моих рекомендаций. Президент горячо поддержал меня, но захотел, чтобы Орзаг тоже был «за». Я воспользовался поддержкой Обамы, чтобы это обеспечить. 

Перекройка бюджета на 2010 год дала мне возможность не только «перебалансировать» его целенаправленно, но и отсеять чрезмерно затратные, затянутые или неоправданные программы и обратить своё внимание на геркулесову задачу реформирования процесса военных закупок. История сокращения оборонных программ, особенно крупных, красивой не назовёшь. Когда Дик Чейни был госсекретарём в начале 1990-х, он пытался сократить две программы — это были истребитель-бомбардировщик для ВМС и Корпуса морской пехоты A-12 (прозванный «летающим чипсом «Дорито» за треугольный силуэт) и разрабатываемый для морской пехоты «Оспри» с поворотными винтами, комбинацию вертолёта и самолёта. По поводу A-12 и до сих пор, двадцать лет спустя, ведётся судебная тяжба, а чтобы сохранить  «Оспри» на плаву, Конгресс отклонил предложение Чейни. Когда другие госсекретари  пытались «убить» программы, военные за кулисами работали с симпатизирующими конгрессменами ради продолжения этих программ и сохранения своих рабочих мест, которые они предоставляли.  Когда программу хотели прихлопнуть военные, Конгресс, как правило, просто отменял их решения и финансировал закупку, невзирая на их возражения. Для большинства членов Конгресса оборонный бюджет — это огромная дойная денежная корова, дающая рабочие места в их избирательных кругах и штатах. Поэтому даже в тех редких случаях, когда Пентагон пытался продемонстрировать какую-то дисциплину в закупках, Конгресс делал успех трудным, если не невозможным. Чтобы победить систему, мне нужна была радикально отличная политическая стратегия, которую я описал президенту. 

Я с головой погрузился в бюджетный процесс. В течение февраля и марта 2009 года я председательствовал примерно на 40 совещаниях, когда мы решали, какие программы должны получить больше денег, а какие — кандидаты на исключение или прекращение производства. Это был напряжённый период, отчасти из-за объёма работы, которую необходимо было выполнить, отчасти из-за того, что каждый знал, что на кону стоят сотни миллиардов долларов, выделяемых на программы. Большинство моих совещаний происходило с теми, кого мы называли «узким составом» — заместителем госсекретаря Биллом Линном (после его утверждения 11 февраля); председателем и заместителем председателя Объединённого комитета начальников штабов Майком Малленом и Хоссом Картрайтом; руководителем оценки программ Брэдом Берксоном и его заместителем, генерал-лейтенантом Эмо Гарднером; исполняющим обязанности главного финансового инспектора Майком Маккордом и (после его утверждения) финансовым инспектором Бобом Халом; заместителем министра по материально-техническому обеспечению Джоном Янгом (наследием Буша); зам. министра по политическим вопросам Мишель Флоурной; а также Робертом  Рангелем и Райаном Маккарти из моего аппарата. Гарднер был настоящей «рабочей лошадкой», и нёс основную нагрузку. Каждые несколько дней мы проводили расширенные совещания («широкий состав»), куда входили министры видов вооружённых сил и их командующие, а также другие высокопоставленные гражданские руководители. А дважды мы привлекали всё высшее военное руководство, включая командующих родами войск. Одна ключевая мысль, которую я постоянно повторял, особенно военным, заключалась в том, что речь не идёт о сокращении всего бюджета — деньги, сэкономленные по некоторым направлениям, будут направлены на более ценные программы. 

Все эти совещания были важнейшей частью моей стратегии. Одной из главных причин неудач предыдущих министров — начиная с Роберта Макнамары — в том, чтобы заставить Конгресс согласиться с рекомендованными ими реформами программ, было исключение военных из процесса принятия решений и последующее противодействие командующих родами войск их инициативам. Я хотел, чтобы военные глубоко были вовлечены в этот процесс, и был готов уделить каждому командующему видом вооружённых сил и их министрам сколько угодно времени, чтобы они изложили свои мнения. Зная, что Сухопутные войска, ВВС и ВМС часто включают в свои бюджеты программы, которые им не нужны, но на которых, как они уверены, будет настаивать Конгресс, я сказал командующим, что на этот раз они должны включить в бюджет только те программы, которые им нужны действительно, «и оставить политику мне». Я по меньшей мере четырежды встречался с начальником штаба Сухопутных войск Джорджем Кейси и по нескольку раз с каждым из других начальников штабов. У каждого была возможность выдвинуть свои аргументы, и не только о своей собственной программе, но и о программах других. Я хотел, чтобы это было коллективное усилие, и, когда мы закончим, я надеялся, что все, особенно начальники штабов, поддержат любое принятое мной решение.

Как я и говорил президенту, информация о предыдущих попытках сокращения программ просачивалась в Конгресс и в прессу в самом начале процесса, обычно через представителей того рода войск, чьи программы находились под угрозой. Поэтому,  в чувствительный момент дебатов,  я запретил раздачу информационных бюллетеней и вместо этого организовал комнаты для ознакомления с документами с ограниченным доступом, куда руководители оборонных ведомств должны были идти для подготовки к совещаниям. Огромный штат сотрудников, ранее участвовавший в процессе, был исключён. По предложению Майка Маллена, я заставил всех давать подписку о неразглашении. Я подписал этот документ, и в конце концов так сделали и все остальные, слегка поворчав. В других организациях такие договорённости, возможно, значат не так уж много. Но мы с Майком знали, что такое клятва и честь для военных — за всё время этого процесса не было ни одной утечки. О своих окончательных решениях я не говорил никому, за исключением небольшой основной группы участников, вплоть до того дня, когда не объявил о них публично. Всё это вызвало взрыв в СМИ и Конгрессе. Конгрессмены потом жаловались на «приказы молчать» и отсутствие «прозрачности»,  и я парировал, что предыдущая «прозрачность» была результатом лавины утечек, а не официально предоставляемой информации.

Как бы помпезно это ни звучало, но масштаб мною задуманного был беспрецедентным. Другие министры пытались сократить или ограничить горстку оборонных программ. Мы рассматривали больше 60 возможностей.

В итоге я остановился на примерно трёх десятках крупных программ, которые, будь они выполнены, обошлись бы примерно в 330 миллиардов долларов за время своего жизненного цикла. Учитывая мою стратегию — объявить о всех задуманных реформах сразу до начала стандартного бюджетного процесса, нам повезло, что ко времени, когда я был готов к публичному выступлению, Конгресс находился на каникулах. (В надежде обеспечить если не поддержку то нейтралитет руководства Вооружённых сил и комитетов по ассигнованиям, мы кратко проинформировали их за несколько дней до обнародования наших реформ по широкому стратегическому контексту, а также о конкретных направлениях. Все эти руководители поддержали большинство моих рекомендаций). Я был уверен в положительной реакции большинства СМИ и экспертного сообщества, поэтому, когда Конгресс собрался, те конгрессмены, которые нападали бы на мои решения, оказались бы в оборонительной позиции. Я считал, что объявить обо всех решениях сразу, значило бы применить к членам Конгресса принцип «разделяй и властвуй». Ранее, когда всего несколько программ предлагалось к исключению, заинтересованные конгрессмены могли сколачивать коалиции, обещая тем, кто не участвовал в этой схватке, свои голоса в обмен на голосование по другим вопросам. Когда речь шла о десятках программ, создавать подобные коалиции было намного труднее.

Что касается крупных компаний-производителей вооружений, большинство из которых имело множество контрактов с министерством обороны, то, хотя многие и должны были кое-что потерять в некоторых областях, они должны были наверстать это в тех областях, в которые инвестиции увеличатся. Это в целом свело к минимуму противодействие моим решениям со стороны компаний-подрядчиков.

Было важно заручиться не только принципиальной поддержкой президента, но и гарантировать, что он в случае необходимости поддержит меня с помощью угрозы наложить своё вето. 30 марта я рассказал президенту, Рэму Эмануэлю, Джиму Джонсу и директору АБУ Питеру Орзагу о всех главных рекомендациях. Президент одобрил все. Рэм, думая о предстоящих политических проблемах, попросил меня представить список всех штатов и избирательных округов, которые больше всего будут затронуты сокращениями, а также данные о том, сколько рабочих мест пострадает от каждого решения. Выигрыш для президента был в том, что всё это прекрасно вписывалось в его  тему об оборонной реформе. А, если дела пойдут не так, он мог бы отречься от одного или несколько моих предложений.

6 апреля я сделал публичное заявление. Я говорил о перестановке приоритетов в оборонной сфере по существу, а не для бухгалтерских балансов. Я объявил, что мы потратим 11 миллиардов долларов для защиты и финансирования роста Сухопутных сил и Корпуса морской пехоты и остановим сокращение численности состава в ВВС и ВМС; добавим 400 миллионов долларов на медицинские исследования и разработки; узаконим и увеличим финансирование в базовом бюджете на 2.1 миллиардов долларов на программы по уходу за ранеными и испытывающими посттравматический стресс; а также увеличим на 200 миллионов долларов финансирование на программы по улучшению ухода за детьми, поддержку семей, жилищные и образовательные программы.  В целом, финансирование на заботу о наших военнослужащих и их семьях увеличивалось на 3 миллиарда долларов.

Я сказал, что мы увеличим бюджетное финансирование разведки, наблюдения и сбора разведывательной информации на 2 миллиарда долларов, чтобы развернуть 50 дронов класса Predator, увеличим число турбовинтовых самолётов класса Liberty для охоты за сетью объектов по производству самодельных взрывных устройств, а также на финансирование совершенствования и разработки платформ «оптимизированных для современного поля боя», 500 миллиардов дополнительно для закупки, а также поддержки большего количества вертолётов и их экипажей, «для возможной срочной потребности для Афганистана»; дополнительно 500 миллиардов на подготовку и финансирования операций по борьбе с терроризмом и поддержанию стабильности военными из других стран; ещё больше денег на наращивание потенциала наших сил специальных операций, и в том, что касается численности, и в том, что касается специализированного снаряжения; и добавим ещё больше денег для увеличения количества боевых кораблей прибрежной зоны, ключевого компонента операций присутствия, поддержания стабильности и противоповстанческих операций в приморских регионах.

Что касается обычных и стратегических сил, я сказал, что мы ускорим поставку на вооружение истребителей-невидимок пятого поколения F-35 и закупим больше истребителей F/A-18 «Хорнет»,  чтобы сохранить авиакрылья наших авианосцев полностью укомплектованными, пока на вооружение не поступят F-35; добавим 700 миллионов долларов на размещение наших самых эффективных противоракетных систем на театре боевых действий; добавим 200 миллионов на финансирование конверсии шести дополнительных кораблей, оснащённых системой «Иджис» для повышения возможностей противоракетной обороны; профинансируем строительство дополнительных эсминцев DDG-51 «Арли Берк», корабля, впервые построенного в годы Рейгана, но при дополнительной модернизации по-прежнему лучшего в своём классе; добавим денег на увеличение в три раза количества учащихся в наших школах по ведению кибервойны; для работы по созданию следующего поколения самолётов-заправщиков для наших ВВС; и начнём программу по замене наших подводных лодок, вооружённых баллистическими ракетами. Я сказал, что мы также изучим необходимость в новом бомбардировщике ВВС.

Я понимал, что для журналистов и прочих всё это скучные материи. Действительно сенсационные заголовки касались сокращения или ограничения крупных программ. Наверное, самым значительным было моё решение ограничить число истребителей-невидимок F-22 до 187 самолётов. По иронии судьбы, я получил клеймо одного из тех, кто «убил» F-22, но у программы было долгое история отступления от первоначального проекта 1986 года построить 750 самолётов. На протяжении почти 25 лет  программа F-22 пострадала от более рук многочисленных «убийц», чем Юлий Цезарь. Практически каждый министр обороны, не считая меня, «орудовал ножом». Производители этого самолёта были весьма неглупы — комплектующие для него производились в 44 штатах, что было важным для 88 сенаторов. И превращало сокращение числа самолётов  в настоящую баталию.  

У меня были и другие проблемы с F-22, не говоря уж о его цене. Этот изящный самолёт был разработан в первую очередь для применения против других самолётов пятого поколения (предположительно китайских) в воздушном бою и для преодоления и подавления передовых систем ПВО. Однако мы воевали уже 10 лет, а самолёт так и не участвовал ни в одной боевой миссии. Я спрашивал защитников F-22 — даже если случится конфликт с Китаем, где мы собираемся базировать самолёт такой малой дальности, как F-22? Его защитники считают, что Китай не уничтожит базы в Японии и во всех других местах, откуда взлетают воюющие против них американские самолёты? Даже с учётом всего сказанного, невозможно было спорить с пилотами, утверждавшими, что это лучший в мире истребитель. После тяжёлой борьбы и под угрозой президентского вето, Сенат 58 голосами против 40 проголосовал за наше предложение прекратить производство, ограничившись 187 машинами. Палата представителей в конечном итоге с этим согласилась.

Привлекла значительное внимание отмена мной нового президентского вертолёта VH-71. Эта программа была образцовым примером закупок, вышедших из-под контроля. Годами Белый дом добавлял всё более и более важные требования — такие как повышенная живучесть, дальность полёта и пассажирская нагрузка — а также такие тривиальные, как высота салона более 6 футов, так, чтобы президенту не приходилось  нагибаться, когда он находился на борту, а также камбуз с микроволновой печью. Бюрократы, ведающие закупками в ВМФ, внесли также дорогие конструкционные изменения, ещё дальше отодвинувшие вертолёт от коммерческого проекта, рассчитанного на снижение его стоимости. Программа разработки этого вертолёта отстала от графика на 6 лет, а стоимость удвоилась до 13 миллиардов долларов. Пять вертолётов из первой закупленной партии имели вдвое меньшую дальность, чем хотелось Белому дому, и немного больше половины дальности существующих вертолётов. Я сказал президенту Обаме, что он собирается купить вертолёт, который в некоторых аспектах не так хорош, чем тот, который у него уже есть, и что каждый обойдётся в сумму от 500 миллионов до 1 миллиарда долларов — зато он сможет разогревать еду в микроволновке во время ядерного удара. Как я и ожидал, он подумал, что всё это дело довольно плохая затея. Озабоченность на Холме — особенно со стороны Джека Мёрты и Билла Янга — из-за прекращения этой программы  была вызвана тем, что мы уже потратили 3.5 миллиардов долларов из денег налогоплательщиков, и эти деньги просто пущены на ветер. Так оно и было. Вина лежит непосредственно на Белом доме, министерстве обороны, ВМФ (заключившем контракт) и на подрядчике.

Я отменил также и два крупных компонента программы ПРО, которые просто не могли пройти «тест на ха-ха». Подозреваю, что им удалось выжить до этого момента, потому что для некоторых конгрессменов не существовало такого понятия, как доллар, потраченный впустую на противоракетную оборону. Первым был «кинетический перехватчик», предназначенный для того, чтобы сбивать вражеские ракеты (например, из Китая и России) сразу после запуска. Программа была прекращена годом ранее Управлением по разработке баллистических ракет, но возобновлена Конгрессом. Пятилетняя программа по разработке этого перехватчика растянулась на 14 лет, лётных испытаний не проводилось, работы по третьей ступени почти не проводилось, а по головной части не было и вовсе. Это оружие должно было развёртываться в непосредственной близости к вражеским пусковым установкам — реальная проблема, если говорить о таких больших странах, как Россия, Китай или даже Иран. А сама ракета была такой большой и тяжёлой, что её нужно было размещать либо на специально для неё сконструированном в будущем корабле, либо на специальной наземной пусковой установке. Стоимость программы уже выросла с 4.6 миллиардов до 8.9 миллиардов долларов. Я вогнал осиновый кол в её сердце.

Та же судьба ждала и так называемый лазер воздушного базирования, также разработанный для поражения баллистических ракет сразу после запуска. Химический лазер должен был размещаться на борту Боинг 747, однако лазер имел дальность действия всего около 50 миль, и поэтому 747-й должен был кружить вблизи вражеских ракетных установок (как правило, находящихся в глубине вражеской территории), — огромная, громыхающая легко поражаемая системами противовоздушной обороны мишень. Чтобы поддерживать постоянное её прикрытие, понадобился бы флот примерно в 10-20 самолётов стоимостью в 1.5 миллиардов долларов каждый, плюс примерная стоимость годового обслуживания каждого самолёта около 100 миллионов долларов.  

Прикончил я и боевую армейскую систему будущего, крайне навороченную комбинацию из транспортных средств, электроники и средств связи ориентировочной стоимостью в диапазоне от 100 миллиардов до 200 миллиардов долларов. Эта программа, как и столь многие в министерстве обороны, была рассчитана на столкновение армий,  имеющих обычные вооружения. В технологическом отношении система была крайне амбициозна, и были серьёзные сомнения, что она вообще когда-нибудь дойдёт до реализации по приемлемой цене. Хотя моим главным опасением было то, что при разработке транспортного средства не было учтено всё то, что мы узнали в Ираке и Афганистане о самодельных взрывных устройствах и других угрозах. Я прекратил часть программы, касающуюся разработки транспортного средства, добиваясь нового подхода,  а армия могла использовать множество других уже имеющихся технологий. 

Во время всей презентации в пресс-центре Пентагона генерал Картрайт спокойно сидел рядом со мной, добавляя собственные замечания в поддержку, а затем помогал мне отвечать на вопросы. Его техническое понимание вопросов и проблем, касающееся многих программ, было бесценным в этот момент, каким оно было и в самом процессе принятия решений.

В течение нескольких дней после моей пресс-конференции я побывал в военных колледжах всех четырёх родов войск — в Куантико, Вирджиния (морская пехота); на авиабазе Максвелл, Алабама (ВВС); в Карлайл Баррекс, Пенсильвания (Сухопутные войска); в Ньюпорте, Род-Айленд (ВМФ) — стремясь рассказать о том, что я пытаюсь делать, и обсудить решения, специфические для каждого рода войск. Офицеры среднего звена, к которым я обращался, были будущим каждого из родов войск, и я надеялся, что, общаясь с ними непосредственно, смогу заронить в них некоторые идеи и взгляды, которые окажут долговременное влияние. Поживём, увидим.  

Мы боролись с Конгрессом всё лето и осень 2009 года из-за бюджета и всех изменений программ, рекомендованных мной и поддержанных президентом. Чтобы продолжить наступление, мой пресс-секретарь Джеф Морелл, предложил мне в середине июля произнести большую речь в Экономическом клубе в Чикаго, что организовал Рэм Эмануэль с помощью Уильяма Дэйли, члена совета клуба (и следующий преемник Рэма на посту главы администрации Обамы). Учитывая то, что была середина лета, я был поражён размером толпы, которую они собрали, её горячим откликом на то, что мы пытались сделать, и широким освещением в прессе, полученным нами. Это событие символизировало полную поддержку Белого дома. 

Когда в конце марта я обсуждал с президентом детали того, что собирался предложить, Байден и Эмануэль говорили, что нам повезёт, если мы получим поддержку в 50- 60%  нами задуманного. Когда пыль улеглась, из 33 изменений в программах, рекомендованных мной президенту, Конгресс в конечном итоге в 2009 году согласился на все, за исключением двух.  Через год нам удалось настоять на своём и для этих двух. Это было беспрецедентным.

Со стороны некоторых кругов я слышал жёсткую критику. Один отставной генерал заявил, что я «вырываю сердце из будущего Сухопутных сил». Другие говорили, что я распотрошил противоракетную оборону. Если верить одному отставному генералу ВВС: «Он лишил ВВС будущего». Бывший министр ВВС Майк Уэйн, не являвшийся моим поклонником, писал: «Я уверен… иранцы поёживаются при мысли об угрозе со стороны наших сил по поддержанию стабильности. Наши национальные интересы  сводятся к тому, чтобы стать вооружёнными стражами двух стран, Афганистана и Ирака». В то же время, значительное число членов Конгресса от обеих партий выражало свою поддержку, как и большинство СМИ, которых изумило то, что министр обороны сумел «прикончить» даже  одну военную программу, не говоря уж о тридцати.

Эти битвы будут продолжаться всё время моего пребывания на посту министра, и после этого. Меду тем новый президент и его команда были сосредоточены на других, политически более важных вопросах, таких как здравоохранение и внешняя политика, и что будет включать решение моей четвёртой приоритетной задачи: налаживание дел в Афганистане.

Обсудить на форуме

В этой рубрике

Долг. Военные мемуары министра. Глава X

Морозным октябрьским солнечным днём 1986 года я стоял у горного хребта в северо-западном Пакистане вблизи афганской границы. ...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Часть 4

Как я говорил выше, в первые несколько месяцев работы при Обаме потребовалось много выдержки, чтобы сидеть за столом, когда каждый, начиная с президента и ниже обрушивались с критикой на Буша и его ко...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX. Продолжение

Таково было ядро новой команды. И ещё был сам президент. Интервьюеры постоянно просят меня сравнить, как работалось с Бушем и Обамой, и как я мог работать с настолько разными людьми. Я обычно напомина...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава IX

К 21 января 2009 года я проработал на посту министра обороны всего два года, но в этот день снова стал посторонним. За эти годы мои пути пересекались с парой-тройкой назначенцев Обамы старшего возраст...

Подробнее...

Долг. Военные мемуары министра. Глава VIII. Окончание

В вопросе  национальной военной стратегии я резко возражал против отсутствия любых ссылок на продвижение демократии. ...

Подробнее...

Google+